Ничего страшнее тюрьмы твоей головы никогда с тобой не случится

«Я самый одинокий в этом старом кинозале» - моя дорогая Э.Ш.

Временами мне казалось, что я смотрел на свою жизнь, как единственный зритель смотрит на сепию киноленты: я оставался статичным, пока тусклые и одноцветные герои проживали свои выдуманные, оттого и насыщенные жизни, полные трагизма и комичности, в то время как место рядом со мной пустовало. Я, наблюдая за чужой любовью и ненавистью, всегда оставался в стороне от этих любви и ненависти, которые, как легкомысленные картинки калейдоскопа, легко сменяли друг друга. Но иногда мне самому хотелось влюбиться невероятно сильно, до дрожащих коленок и подростковых клятв, сулящих вечно горящую рыжим пламенем любовь. На деле любовь, кажется, еще только теплилась на кончике кривого слома едко пахнущей хвоей еловой ветки, либо уже дотлевала, отсвечиваясь красным на иссиня-черном древесном угольке. Ее единственная участь - быть залитым ледяной водой безнадежным кострищем с примесью речной тины, быть втоптанной в мокрый песок пепельной россыпью. Отношения как-то всегда странным образом были для меня недоступны и оставались неизвестны, да я и не нуждался в этом - главное, чтобы зал всегда был под завязку забит ликующей, исступленной публикой. Рвать на себе волосы, заедать пахнущее портвейном и дымом одиночество глупыми ромкомами тоже в конце концов становится невыносимым, и невольно пытаешься смириться: да, я такой, и я останусь нужен только себе самому. Но сейчас я не знаю, что делать со своими чувствами, как унять их бурю. Я не знаю, что делать с ним. Я остановил взгляд на Матела. У него под глазами тяжело и громоздко ложились размашистые тени от перманентного недостатка сна, будто он никогда и не знал, что значит блаженное «высыпаться». Его волосы не лежали всегда бунтарски небрежно-привлекательно, как на концертах, его кудри не ежедневно фиксировал едкий лак или резко пахнущий химозным парфюмом мусс, от которого слезятся глаза; сейчас они представляли собой неукротимое облако из диких завитков разной длины и силы, и приходилось прятать их под шапку, либо безуспешно завязывать в хвост на затылке, но и тогда пряди безбожно выбивались из-под резинки, магнитились, и он становился похожим на ежа - не хватало только осинового листика на иголках и зловещего сопения. Даже в таком состоянии он превращался в настоящего беса, личный кошмар для меня, адское истязание: я не мог и не хотел терпеть идиотскую невозможность прикоснуться к нему, когда он становился чересчур ласковым, словно кот: незаметно, как он считал, укладывал голову на мое плечо и бессовестно пялился в мой телефон. Рука подрагивала от желания провести рукой в безуспешной попытки пригладить лохматые, щекочущие шею волосы, плавно сползти на беззащитную шею, захватить подбородок, повернуть к себе и склониться к его сухим и тонким губам. Но я боялся сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть его, чтобы он продолжил доверчиво длить контакт. Я только надеялся, что Матела не услышит, как заходится мое сердце, чуть уступая ритму барабанной дроби. Я старался не думать об этом, но, боги, я хотел его. Целый калейдоскоп запретных, секретных и невероятных мгновений застилал разум пеленой, смешивая стройный покадровый поток мыслей в неприглядную пресную кашу, полностью поглощаемую тьмой воспаленного от эмоционального взрыва сознания. Корпус издает щелчок, пестрая витражная мозаика уступает место картинке. Пальцы сжимаются на чужом крепком бедре, обтянутом шероховатой тканью джинсов. Щелчок. И серьезные, и смеющиеся, сияющие в темноте нереальным блеском глаза с расширенными зрачками, во всепоглощающей тьме которых - чистое безумие и верная погибель для того, кто влюбится в них. Щелчок. Край ткани поднимается до лопатки, и кожа, беззащитная для внешнего мира и моих рук, исходит мурашками, а сквозь нее, теплую и мягкую, можно уловить внутреннюю дрожь тела. Только в своей голове я мог позволить себе чуть больше и быть бóльшим, чем друг или руммэйт, с которым по традиции разделяется пространство двухместного номера очередной гостиницы. Когда мне было плохо, больно, грустно, я с радостью после решения проблемы сбегал в эти мысли от реальности. Мне следовало быть благодарным Олли за них - я находил приют во лжи воображения и иллюзию счастья рядом с ним. Я засыпал с мыслями о Матела и открывал глаза, думая о нем. Но он и не подозревал о всем том, что творится со мной, доверчиво и без намерения случайно касаясь меня, прижимаясь плечом к моему плечу. Конечно, я не мог и не помышлял никогда разрушить это доверие и привязанность - он был чутким и понимающим другом и заботливым и аккуратным сожителем. К  счастью, его проницательность по отношению ко мне ограничивалась: «Тебя что-то беспокоит? Хочешь поговорить об этом?», хотя у меня были подозрения, что он делает мне одолжение: бережет мой секрет, который я надёжно хранил даже от себя. Временами его пристальный взгляд останавливался на мне чуть дольше, перебегал от глаз и морщинок на лбу до кистей рук и коленей: он словно отыскивал микрожесты, пытаясь понять и изучить меня. Иногда он смотрел на меня так, будто знал все о моем особенном отношении к нему - широко открыв глаза с застывшим в них ожиданием и... принятием. Помню, как я пытался отвлечься, чтобы не вспыхнуть от смущения и не раскрыть себя окончательно, отводя взгляд с такой же стремительностью, с которой школьник перестает зависать взглядом на понравившейся однокласснице, решившей неожиданно обернуться. Однако конспирация, очевидно, не мой конек, потому что ясность понимания в поведении Матела лишь усиливалась: он пристально и неуловимо одновременно, терпеливо наблюдал за мной, с каждым разом увереннее схлестываясь со мной взглядом. Я не оставался в стороне и тоже за ним наблюдал много, долго и с мазохистским удовольствием. Особенно я любил все минуты обостренной искренности Олли, потому что он, много чувствующий, но не трепетный и беспокойный, как птица на рассвете, а чаще скрывающий переживания, для меня оставался до конца неразгаданным, и в такие моменты я узнавал чуть больше о его душевных терзаниях. Иногда он срывался, матеря всё и вся, но довольно быстро приходил в норму и создавал вокруг себя удручающую атмосферу эмоуголка: я почти видел над ним глупые анимешные фиолетовые волнообразные линии, обозначающие крайнее отчаяние. Тогда основная часть бури происходила в нем самом, внутри: он удерживал ее, либо наказывая себя, либо защищая от нее внешний мир. Иногда очень нуждался в бессловесной поддержке (он не любил, когда с ним в таком состоянии общаются), поэтому садился рядом со мной или подходил и утыкался лбом мне в основание шеи, дыша в ключицу, а мне оставалось только обнять его. Я испытывал ту же боль за него, и я отчасти чувствовал вину за то, что не могу сделать его счастливым раз и навсегда, или хотя бы оградить от переживаний. Но в другие моменты Матела не подходил ко мне так откровенно, напрашиваясь на прикосновения. Поэтому, когда он не был подавлен, я чувствовал, что не имею права трогать его, что он не нуждается во мне. Вызывало ли это некоторую обиду? Определенно, да. Собирался ли я что-то с этим делать? Я только надеялся, что со временем то, что называют любовью, пройдет без следа, и за мной не будет тянуться колючая проволока почти болезненной привязанности, другим концом обнимающая запястье Олли. Я рассчитывал, что он потеряется в ворохе кадров на пленке моей жизни, и его образ, восстающий передо мной снова и снова, сотрется и забудется, как старая черно-белая фотография. Но я не мог вообразить, что перестану с замиранием сердца слушать голос Матела и глазами выискивать его в толпах и комнатах - я осознавал, что не чувствую после таких мыслей ничего, кроме отчаяния и опустошения.   Мои представления об идеально неидеальной книжно-киношной влюбленности проигрывали действительности по всем фронтам: я мысленно сверился с самым стереотипным и коротким из чек-листов, проверяя наличие дрожащих коленей, идиотской улыбки, намерения увести свои чувства с собой в могилу в случае невзаимности, причем немедленно после того, как я узнаю о своей односторонней любви. Не сошлось ничего, кроме самого факта. Я уживался со своей влюблённостью в Матела тихо и практически мирно, проигрывая только невольно всплывающим сценариям. Это все ощущалось, как очередная неудачная трагикомедия погорелого театра: я, невротик и по натуре своей больше одиночка, сильнее всего на свете желаю провести все время своей жизни с вечно утренним и искренним чучелом-мяучелом. С кошачьими у него были некоторые сходства, даже больше, чем с ежами: сущая невинность, плавность и неторопливость уверенных движений, претензия на провокацию окружающих (ну, или только меня) - хотелось потискать его и прижать к себе. Я добросовестно старался не поддаваться и, в целом, вполне оправдывал свои ожидания. Да, я жил, погрязнув в болоте запертых эмоций, варившихся в кипятке, как кисель, но я бы не хотел отказываться от них по одной простой причине: Олли достоин любви. Не слабой симпатии, не отдаленного хорошего обращение, а самой сильной и чистой любви, которую мы бы вырастили и которую я мог бы отдать ему целиком, если бы Матела попросил. В конце концов, для меня лучше чувствовать хоть что-то, чем не чувствовать вообще ничего, хотя я на первых порах не радовался тому, что влюблен - это привело бы в тупик, к которому я уже активно и неизбежно двигаюсь. Так что я мог мысленно порадоваться за себя и похоронить себя заранее (тоже мысленно) одновременно. Иногда невысказанное упрямо крутилось на языке, горячило глотку и готово было вот-вот вырваться наружу словами, после которых назад уже вернуться невозможно. Я боролся с собой всеми силами. В особенно острые моменты я старался ментально и физически отстраниться от Олли - и мысли о нем, и тепло его тела действовали на меня опьяняюще. Не знаю, ощущал ли он некоторое отчуждение с моей стороны, или нет - во всяком случае, ему хватало чувства такта не расспрашивать меня об этом. Некоторое время я верил, что так будет лучше - я не грузил Матела своими сложными чувствами и не заставлял впрягаться в пресловутую работу над отношениями, я оставался сторонним наблюдателем мелодраматической кинокартины без героинь и героев. Я продолжал заботиться об Олли и быть ему лучшим другом. Я счастлив, когда счастлив он сам - большего мне и не нужно. Обобщая, у меня был повод не считать себя в край размягчившимся слабаком: я мог без него. Но я без него не хотел. Матела, почувствовав мой остановившийся на нем взгляд, приподнял голову вверх, невербально спрашивая, чего я, собственно, пялюсь, и не нужно ли мне что-нибудь. Нашел силы устало улыбнуться. Я вспомнил слова Нико, произнесенные, когда Олли не было рядом. Он сказал, что когда Матела видит меня, то будто бы становится счастливее: оживает, и от глаз расходятся лучики морщинок от улыбки. Люблю это явление - оно преображает любое лицо, делая его невероятно добрым. Еще Моиланен заметил, что, когда я говорю, Олли смотрит на меня безотрывно, а когда голос подает кто-нибудь другой, он то и дело украдкой переводит взгляд на меня. Я решил понаблюдать за этим, и, чудо! - нашел словам Нико подтверждение: я практически кожей ощущал внимание Матела, которое, оказывается, преследовало меня всегда - я путал это чувство с внутренним ощущением неправильности реальности: для моего сердца оставалось загадкой, почему я уже принадлежал Олли, а он мне - нет. Нико, в упор смотря на него, лукаво прищурился и, угадав мои мысли. переглянулся со мной. Я одновременно хотел и рассмеяться, и закатить глаза, и вспыхнуть, но даже бровью не повел. Еще чего, отвечать на идиотские провокации и поддерживать его без сомнения дурацкие ложные выводы! Как бы я хотел, чтобы они оказались явью. Волей времени и киноленте жизни, и калейдоскопу милых грез приходит конец. Я понимал, что воплощение моей жизни зависит лишь от меня, но и у Олли были свои кинозал и калейдоскоп, к которым я не допускался обладателем. Он остался со мной в студии в тот день, будто нарочно ради этого не строив планов на времяпрепровождение, выдавая свое неколебимое намерение за случайное стечение обстоятельств.   Матела, наверное, единственный человек, которому позволялось вести себя со мной вообще без тормозов - он сел прямо на стол, нахально утянул у меня важные бумаги (не помню, что я там читал - меня намного больше волновало его присутствие в десятках сантиметров от меня) и принялся изучать их самостоятельно. Очевидная провокация? Я интерпретировал эту выходку именно так, потому что Олли слишком интеллигентен для такого вящего нарушения чужих границ, и предпочитает просить, если ему что-нибудь нужно, а не бессовестно грабить. Он знал, что я никуда его не прогоню, и потому держался так нагло и уверенно. У меня не было настроения общаться, поэтому я встал, обогнул стол, остановился перед ним и попытался забрать интересующие меня вещи.   Он спрятал листы за спину и лукаво улыбнулся. - Чего ты добиваешься? - выдохнул я и потянулся обеими руками за его спину, намереваясь выхватить принадлежащее мне. - Того, чего не добиваешься ты, - решимость звенела в его голосе.   Не успел я приблизиться, как ощутил слабое прикосновение пальцев к шее и увидел, как Олли наклоняет голову набок, как бы подстраиваясь, а глазами спрашивал разрешения. Он, кажется, с замиранием сердца следил за каждой моей эмоцией в тот момент, и не дышал совсем - спугнуть меня, что ли, боялся. Глупый.   Я не колебался ни секунды - черт с ним, хватит с меня сомнений и ежедневных «так лучше». Я наконец-то уложил ладонь на его щеку, к которой он по-кошачьи прильнул. Завел ладонь на затылок и сильно, неизбежно притянул к себе. Чучело-мяучело слегка улыбался в поцелуй, а потом, когда я все-таки решил проверить, со мной ли происходит эта необузданная феерия, точно ли Олли Матела в моих руках, необъяснимый свет его лучащихся глаз затмил и тени под глазами, и окружающий нас полумрак, и неуверенность внутри меня. Ко мне вспышкой пришло всегда внезапное, но очевидное в любой момент времени озарение - я любил его. Мой разум и мое тело были по-настоящему шокированы таким диким приливом ощущений. Одна картинка калейдоскопа инфантильной лжи, подсвеченная радугой иллюзии, остановилась и треснула ровно посередине, распадаясь на цветные лоскуты; она нашла воплощение в реальности и бережно хранилась теперь дорогим воспоминанием.   Олли обнимал меня за шею - я был настолько поглощен им, что даже не заметил прикосновений. Я на мгновение вжал его в себя и наконец отпустил. - Свершилось, - его голос, низкий, пониженный и приобретший волнующую хриплость, был чуть насмешлив, - думал, не дождусь.   Я попытался изобразить искреннее возмущение, но не смог - внутри меня превращалась в сверхновую любовь. Рвались звенья цепей тюрьмы, в кованных мной кандалах которой она должна была зачахнуть и умереть. Но она выжила. Выжила, высвободилась и согрела меня, непроходимого тупицу и отчаянного тормоза. Я и до этого знал, что любовь в своем стремлении расти и идти дальше будет направлять меня, но сейчас я не неволил ее и не заставлял насильно замолчать, и, что самое главное - я не боялся ее. Матела готов был принимать проявления моего чувства и помочь мне перестать привычно удерживать его под постоянным контролем в границах своего тела, опасаясь перейти границы и навредить. Он хотел получать отклик на свою любовь в виде только моей любви, и сейчас, когда у него появилась такая возможность, я был уверен - Олли предпримет все, чтобы я снова не закрылся в себе.   Я не мог поверить, что это происходит со мной, что я так же сильно нужен Матела, как он мне. В голове не укладывалось: Олли тоже все это время хотел быть самым близким мне человеком и надежной поддержкой. Он тоже хотел целовать, касаться меня чаще и откровеннее, чем положено друзьям. Он тоже... любил меня. Тусклая сепия моей киноленты ярко расцвела краской. У меня получилось только улыбнуться в ответ и для себя решить, что моя любовь будет отдана Матела без остатка.