Вырежи в памяти

Однажды она пришла к нему во сне. Лёгкая, теплая и живая, смех — перезвон ловца ветра в ветках. Она пришла во сне, и Ис не искал логики. Он удивился бездумно, светло, как камень удивился бы дождю или певчей птице. Он даже не запомнил, что спросил у нее, прежде чем строгое в своей доброте лицо закрыло свет. Он только отметил чуть обкусанные губы и втертые в кожу капли веснушек: странно, разве духи могут обладать чертами смертных? Тише, сидх. Он хотел спросить что-то ещё, но его заставили молчать. Он почувствовал близость чужого тела, пока девушка целовала его во сне, и осторожно прижал к талии ладонь. Может, было бы лучше, останься это лишь фантазией. Он был прост, этот эльф. Он мог признать за собой слабость видеть волнующие сны про солнце, золотящее взвесь волос, про вес на своих бедрах и смешливый шепот. Но это было не о том. Как лучшие чувства могут рождать пустоту? Когда она пришла к Исенгриму в реальности, он был занят тренировкой. Он думал о драке и был дракой, он держал в руке меч и был мечом. Он был битвой, смертью, он заранее слышал, как мнется под лёгким шагом трава. Когда воин услышал, как к нему подбирается жизнь, он обернулся… И сердце ухнуло в пропасть. На ее волосах ещё держался венок, и аромат цветов мягко толкнул его в лоб. — Это ты? Какую сакральную тайну вы всегда хотели узнать? Что спросили бы у своего бога? Ис — вот это. Она не тратила больше времени: расстояние сократилось быстрее, чем нога сделала шаг. Тонкие руки и насмешливый голос: черт знает, зачем она его выбрала, для чего он был нужен, ведь богам не бывает одиноко. Кажется, там было что-то про осень и яблоки в меду, черемуховый цвет, дрожь осиновых листьев и лёт вешних птиц на юг. И тогда бесполезный меч выскользнул из пальцев. Она уложила его прямо на траву. Голые лопатки обожглись холодом, Ис подумал: кто перед ним? Очередная деревенская девчонка? Ждет ли ее кто-то дома? Потом он сбился с дыхания, вздохнул громко, протяжно. Что об этом рассказывать? Как он желал ее? Как мир поплыл на краях зрения? Как из него все же сделали осень, и он зажёг на свете все закаты, плеснул на деревья красным, рыжим, золотым? Как волосы разметались по земле, а разум раскинул крылья, и он был теперь мир, и он видел все, в том числе налитую небольшую грудь, и родинку на груди? Вот что было. Терпкое счастье, хрустальный воздух. Позже, через время Исенгрим думал: за что? Кому теперь молиться? Нет, не искал знакомый взгляд среди деревьев. Когда раненый падал в грязь — не искал. Она пришла, ибо так было надо. Он чувствовал себя глупцом: желая теперь просить о чем-то высоком, сбивался, вспоминая осень. Но ведь не женщина — божество, забудь ее. Она же забыла.