Молочный привкус

Алмазы в грязи не тают

Виктор Гюго

В тот день я была у бабушки с дедушкой по матери — крайне не богатая, даже обедневшая, дворянская чета с самомнением, достойным короны. Бабушка подошла ко мне с похоронным видом и сообщила о проломе Марии. Логический вывод напросился сам собой: Трост будет заполнен беженцами, преступность увеличится, поднимется голод. Бабушка даже предложила остаться у них: получить хорошее образование, стать достойным членом общества и жить так, как полагается леди. Только загвоздка в том, денег на их представления о нормальности у них не хватит. Разумеется, она понимала, что я откажусь, но ради приличия она поуговаривала меня со слезами на глазах. Невысказанное дедом «вся в дуру-мать» придало ситуации особую, тяжёлую атмосферу. Но я согласилась побыть у них ещё недельку, чтобы подождать, пока шумиха в Тросте чуть уляжется. Чем, держу пари, жутко их разочаровала — голод стопроцентно затронет и Сину. Спешно накалякала на каком-то обрывке папочке письмо о своём временном побеге из родного гнезда. Возможно, я зря отказалась от предложения бабушки, во имя комфорта можно потерпеть и её дотошность, и истеричность деда. Нужно подумать как следует, привести мысли в порядок, взвесить все за и против. Да и это отличный способ поднасрать вредным родственничкам. И вообще, в этом же городе живёт судмедэксперт, с которым сотрудничает Фемида. Кима Ройзенберг человек… интригующий, даже странноватый — «общаться» с трупами ему интереснее, нежели с реальными людьми, но работу он свою выполняет на удивление хорошо. Особенно, если брать в учёт, что ему нет и двадцати. Кима — гений, в столице это приметили давно, но он по каким-то своим причинам наотрез отказывается работать в государственных организациях, но с удовольствием помогает частникам. Иногда, в особо интересных случаях, даже бесплатно. «Во имя искусства» — как объясняет эти волеизъявления сам Кима. А ещё он жуть как смешно реагирует, когда называешь его по имени — злится едва ли не до покраснения всего кожного покрова. Однажды дал хороший такой, ощутимый подзатыльник. С тех пор я отхожу подальше, когда решаю его побесить. Нужно наведаться к нему, узнать, как идёт вскрытие. Да и попробовать напроситься на пару уроков врачевания можно, раз я тут надолго. Ройзенберг хоть и считает себя исключительно патанатомом, является далеко не узким специалистом. Он посвятил медицине всего себя и на очень достойном для этого мира уровне разбирается в некоторых других её областях, при том он продолжает учиться. В прочем, это всё, что он вообще делает: учится и вскрывает трупы. Удивительный человек.

***

— Мелкая, результат экспертизы, — Ройзенберг указал головой на стол, где лежала пара бумаг, придавленных дорогим пресспапье. Ройзенберг продолжал пить чай, но взгляда от меня не отрывал. Он был готов запустить в меня кружкой, если я проявлю излишнее любопытство и полезу, куда не прошено. Я могла бы, но не стала лишний раз его нервировать. Просто пробежалась взглядом по его кривой писанине. Шутка. У этого сраного педанта почерк идеальный. Прямой, красивый. Только мелкий, словно эта падла пишет для лилипутов с дальнозоркостью. — Вот как… ты очень помог, как и всегда. Теперь мы с папочкой эту шваль отправим на плаху. Папа приедет забрать меня через неделю, тогда и оплатит. Мы пропялились друг на друга ещё минуты две. Кима явно понимал, что я хочу что-то сказать, но от природной вредности разговора не начинал. Так и сидел. С кружкой давно остывшего чая возле лица. И молча смотрел мне в глаза. Поразительный человек. — Ройзенберг… — Неужели. Я думал, засну, пока ты заговоришь. — Не перебивай, еще наязвишься. Я к тебе с очень наглой просьбой. Он приподнял бровь и чуть подался вперед. Как бы он не ворчал, а наглость в людях он любил много больше, чем тихую смиренность. — Возьми меня в ученики. Пауза. Он звонко опустил кружку на чайный столик. — Нет. П’шла вон. — Да. Я подняла подбородок и сложила руки на груди. Он читает язык тела, отмечает малейшие жесты и изменения. И пусть он хоть обчитается. Он знает, что я знаю, и именно потому не понимает, по какой причине я веду себя так, как веду. Я бы хотела сказать, что он умен, а я умнее, но… он действительно очень умен. И мы почти ровесники. Он, если считать все мои годы жизни, младше всего на пять лет. И этот поганец реально хитрый и образованный. — Из тебя ничего не выйдет. Констатирует факт. И он совершенно прав. Из меня врача не выйдет. Да я и не собираюсь им становиться. Я уже всё решила. Вернее, заранее ищу подстраховочные варианты, если моей смелости хватит на самый сумасшедший и неадекватный в моей жизни поступок. — Но мне пригодятся базовые навыки. Я хочу... Я раздумываю над армией. — Дура. Так и начались адские медицинские курсы от Ройзенберга, где он много ругал меня: — Твою мать! Дике! Ещё раз ты без перчаток к трупу сунешься, и я, я обещаю тебе, я вздерну тебя на виселице! Постоянно обзывался и угрожал: — Дике, козявка, что ты творишь? Может, мне стоит тебя крапивой отходить? И даже дрался. В меня прилетали и банальные подзатыльники, и яблоки с грушами, и разные медицинские инструменты. Однажды даже он запустил в меня какую-то стеклянную банку, но я успела увернуться. В общем, учиться у него было весело, хоть и травматично. Два года я омрачала жизнь Ройзенберга своим присутсвием. В свободное время я старалась помогать Жану с учебой и с развитием эстетического вкуса. Однажды он притащил из школы порно-журнал. Не плейбой, конечно, но тоже неплохо. И я подумала, что пора братцу углублять свои навыки, и предложила попробовать нарисовать свой собственный. А я написала туда несколько статей и парочку романтических историй весёлого содержания и добавила пару собственных иллюстраций. А потом он продал парочку подобных журналов в школе, и мы отлично посидели в местном ресторанчике. Тогда Жан рассказал мне, хочет пойти в военную полицию — его уже достала бедность, пришедшая в город после пролома Марии. А ещё я видела, что он боится. Боится, что и Трост попадёт под удар, и он не сумеет защититься. Признаться, меня саму мучали эти мысли. Правда, об истории с нашим журналом быстро узнала госпожа Карштайн, а потому и мой отец тоже, и досталось в итоге обоим.

***

Сегодня я наконец приняла решение. Вероятно, самое глупое в моей жизни. — Папа! — выкрикнула я, вваливаясь в дом. Дверь с таким стуком ударилась об стену, что затрещало оконное стекло, папочка аж выронил из рук кружку и разлил чай на бумагу. — Упс... Это все твоя дурацкая привычка работать за обеденным столом! Папочка досадливо вскинул руки — рукава, кстати, тоже намокли — проворчал что-то подозрительно похожее на угрозу высечь меня розгами и запустил ладонь в волосы. Кажется, что пока я отсутствовала, он поседел ещё сильнее. О, Роза. — Папа, Ройзенберг выдал заключение! Графиня Орейль умерла не от болезни! Это отравление мышьяком! — Моя дорогая Дике! — папочка вскочил и разлил ещё одну кружку чая, запачкав шелковую рубаху, и прохромал ко мне так стремительно, будто его нога снова стала здоровой. — Какие чудесные вести! Моя милая Дике, мы наконец прижмем к стене нашего отравителя! Военпол не сможет больше игнорировать его преступления! О, Роза. Папа так счастлив, хотя мы раскрывали и более сложные дела. Я не имею права портить его настроение. Несколько секунд сохраняю восторженную радость на лице. Актерствовать перед папочкой очень тяжело, но, порой, необходимо. — Папочка, а знаешь, что я по пути услышала от госпожи Кирштайн? Отец нахмурил брови, хоть и не перестал улыбаться. Его чутьё детектива включилось, как и всегда, вовремя. По шее прошёл холодок, и я резким движением головы откинула волосы назад. Жестом отец велел мне продолжать говорить. Жутко. Ненавижу, когда он резко переходит на этот повелительный язык, состоящий наполовину из жестов. В такие моменты я действительно верю, что он бывалый солдат, и что его стоит опасаться и слушаться беспрекословно. — Он сказал, что отправляется в кадеты через три дня. С каждым моим словом отец мрачнеет. Угроза розог больше не кажется пустой шуткой. Папа знает, что я скажу. — Я успела бы навестить бабушку и дедушку в Яркеле и вернуться в Трост, как раз к отбытию кадетов... — Дике, — папа сжал мое плечо, но в этом жесте нет ни грамма поддержки или заботы. Предупреждение. Он буквально говорит: "держись от армии подальше, Дике, иначе я достану тебя из под земли и запру в подвале". — Ты не посмеешь. — Ты против? — пытаюсь сохранить беззаботный тон. С трудом. Потому что так нервничать меня заставляла только мать, когда при первой жизни пыталась проводить разговоры" по душам". — Я же постараюсь попасть в полицию. Не в гарнизон и, тем более, не в разведку. Да и Жан... — Ложь. — Ты услышала меня, Дике. И какая тебе полиция? — Ты не веришь в меня? — конечно не верит, и правильно. Единственная десятка, которая мне светит — десятка худших. Отец снова сел за стол, только на другую сторону, и принялся переписывать испорченные бумаги. Разговор закончен. Но окончательно проигрывает лишь тот, кто не принимает своего поражения. А я могу уйти и тихо. И тогда единственной моей проблемой будет то, что папа может поднять старые связи, и меня вышвырнут из армии, как шавку со двора. Может, и Жана тоже, чтоб не повадно было. Но разве неприятности, которые может устроить отец, когда-то волновали меня? Не припомню такого. Отец вдруг грозно на меня зыркнул. Страшно. Я поспешила к лестнице, подняться к себе. Убегаю, поджав хвост, скажет мне наблюдатель со стороны. А я скажу, что осуществляю тактическое отступление. Сейчас не до гордости и лучше скрыться с глаз человека, который без проблем запрет меня и забудет про существование ключа. А еду будет приносить через кошачью дверцу.