Пикник на обочине

Сигма растерянно скользит взглядом по ленте новостей на маленьком экранчике телефона, щурясь от солнечного света и слушая вполуха монолог Осаму, который явно относится к той категории людей, которым вовсе необязательно, чтобы их слушали. Осаму водит машину если не как полный уёбок, то явно как человек, который не очень заинтересован в сохранении собственной жизни: он подрезает, перестраивается без поворотников, обгоняет и скорость превышает как хочет, мастерски игнорирует знаки дорожные, сигналы и явную ругань в других машинах. Его ненавидят все, кому не повезло встретить его на дороге, а ему до этого и дела нет — он ведёт светскую беседу, и Сигма уже жалеет о том, что встретил его по пути на работу и согласился, когда Дазай предложил «домчать с ветерком». Господи. Машина с задорным «вжу-у-х» обгоняет едущую впереди, и без того превышающую, и Сигма старается не глядеть на циферблаты и панели со сверкающими огоньками под его рулём. Он не хочет знать, с какой скоростью они едут. Как же его угораздило согласиться. — Ну так что я имею в виду, — расслабленно продолжает Дазай Осаму. — История у него так себе, все доказательства против него играют, но защита может выехать — между нами говоря, сложно представить более аморального… Сигма выдыхает. Он занимается судебно-медицинскими экспертизами, ему никакого дела нет до адвокатских разборок, к которым то и дело сводит разговор-монолог Осаму, куда больше в этот момент волнует сохранение собственной жизни, потому что маленькая машинка из соседнего ряда сигналит им снова, и Осаму подрезает его, по-мудацки совершенно обгоняет и чуть сбавляет скорость, мешая проехать. Его ненавидят все на дороге. Он снова разгоняется, и Сигма незаметно оглядывает салон перед собой, пытаясь понять, откуда должна вылетать подушка безопасности как во всех этих фильмах. Он никогда не любил машины — общественный транспорт нравился ему куда больше, но в это утро он очень опаздывал, и автобус не пришёл вовремя, и когда Осаму резко затормозил у его остановки, когда приоткрыл окно своей дико понтовой тёмно-синей машины, марку которой Сигма не мог бы назвать при всём желании, он растерялся и не нашёл ничего лучше, чем согласиться на предложение подвезти. «Так откуда же всё-таки появляется подушка безопасности?..» Осаму Дазай мчит вперёд, в чудесном осеннем дне с пронзительно голубым небом приближая их к неизбежной катастрофе. Сигма чувствует кожей надвигающуюся опасность, то, что в голове всегда звучит как… «Беда». И она случается. Впереди явно собирается пробка. Осаму не хочет ждать, он перестраивается снова, он хочет съехать с дороги и свернуть на шоссе, объехать. Он делает это так же, как и всё на дороге: резко, уверенно и без оглядки на других, очень эгоистично. И почти на повороте глухое «БАМ!» Сигма не успевает ничего понять: его швыряет куда-то в сторону, телефон выпадает из рук и улетает куда-то под сидение, он чувствует, как жёстко и болезненно ремень безопасности впивается в его грудь, и понимает, что подушки безопасности у Осаму, похоже, нет, а когда открывает глаза и приходит в себя, замечает, что они всё ещё на повороте, и бок их машины явно не слишком хорошо впечатан в другую… И понимает, что на работу, похоже, не попадёт.

***

Когда проходит первый ступор, немного стихает гул в голове, а боль становится состоянием чуть более привычным, чем секунду назад, Фёдор слышит приглушёное «ох» на соседнем сидении и медленно поворачивает голову. Коля Гоголь утирает кровь из разбитого покрасневшего носа, которым он явно приложился о панель, но в остальном, кажется, в порядке: зелёные глазища распахнуты в изумлении, когда он встречается взглядом с Фёдором и снова неряшливым движением вытирает нос рукавом белоснежной байки. — Ты… — начинает он, но Достоевский только отмахивается, раздражённо дёргая за ручку двери, которая чуть вогнулась в их сторону и теперь не особо открывается. — Я в порядке. — цедит он. — А виноваты мы или они? — Они. — дверь не поддаётся, и Фёдор молча сжимает зубы, отстёгивает свой ремень и, разворачиваясь, жёстко пинает дверь ногой. Дёргает снова. И открывает дверь, выходит из машины. — Федя, — щебечет Гоголь, подрываясь и вылетая следом, — не убивай его, Федя… Но когда Фёдор обходит размашистым шагом машину, когда при всей его хрупкости от напряжённо сжатых челюстей и изломанных сдержанных жестов веет ощутимой угрозой, когда он собирает разметавшиеся после аварии волосы в хвост и сталкивается лицом к лицу с вышедшим водителем соседней машины, когда от него только рык «ты!..», а от второго «я так и знал!!!», Коля понимает, что без убийств, похоже, не обойтись.

***

Дазай чувствует себя вполне сносно для человека в подобной ситуации. То есть, чувствовал, пока не вышел. Потому что знакомое лицо со взглядом этим блядским, заебало его на работе, оно его ещё очень давно заебало, и — что ж. На самом деле он не мог точно сказать, что это было «заебало» в плохом смысле. — Я так и знал, что таким уёбком мог быть только ты! — орёт он, перебивая гул и сигналки объезжающих их машин, раздражённо пропускает густые кудри через пальцы. — Ты, сука, издеваешься? — Федору не нужно орать, не нужно вообще голос повышать, чтобы Осаму слышал его. Каждое слово — выверенный удар, ядовитый нож. Он не нападает, не защищается. Он просто бьёт каждым насмерть, только у Осаму, похоже, иммунитет к любому его яду. — Ты должен был меня пропустить! — С какой блять стати? — цедит Достоевский. — Помеха справа! — Ты на повороте меня подрезал! — взрывается Фёдор. — И помеха справа не так работает, дебил. Ты, блять, права не имел! — О, да, о правах ты знаешь конечно больше, да, — смеётся Дазай, вскидывает голову и приосанивается. Достоевский действует с точностью до наоборот: он весь подбирается, словно готовая к удару змея, и ему дела нет до того, кто перед ним пытается казаться сильнее и выше. — Я знаю, что ты оплатишь мне ремонт, уёбок. И полное медобследование для Гоголя. — С какой это… — Да мне не нужно, я в порядке! — вмешивается Коля, сидящий на капоте их машины, только ногами не болтая при всей его расслабленности. Его коротенькая реплика мгновенно тонет в саркастичном «ну ещё бы» от Осаму и гневном «нужно!» от Фёдора. Начинается новая перепалка, и Коля закатывает глаза, отводит взгляд и замечает внезапно, что в машине второго адвоката и главной любви мрази всей жизни Фёдора всё это время был ещё один человек.

***

Хуже некуда. Сигма чувствует, как подступает паническая атака. Они явно создали новую пробку, за ними — сотни гудящих машин, их пытаются объезжать, и на работу он уже не попадает, и… Он не успевает додумать. Короткий стук в машинное стекло заставляет его медленно перевести взгляд наружу. Ох. Зелёные глаза под растрепавшимися светлыми прядями. Белая байка с тёмными пятнами на рукаве. Кровь?.. Он не успевает понять — парень снаружи что-то говорит, и Сигма растерянно нашаривает нужную кнопку на двери, опускает стекло. — Ты как, в порядке? — снова спрашивает парень. Голос у него удивительно живой, яркий и солнечный, и Сигма растерянно кивает, не может не кивнуть, когда парень улыбается ему, чуть склоняя голову вбок. — Да… Кажется, да. — Тебе лучше выйти, знаешь, думаю, это надолго, — любезно предлагает парень. — Меня кстати, Николай зовут. Гоголь. Ну для тебя можно просто Коля! Сигма чуть теряется от такого наплыва информации, но всё же отстёгивается кое-как, неловко выдыхает из-за тупой боли в груди и всё же выбирается через соседнее сидение наружу: мгновенно оглушает рёв машин, шум улицы, он глядит, до чего же чудовищно вмялись двери машин, он не хочет думать, но думает о том, каким жёстким должен быть удар, вызвавший подобное, но Гоголь, кажется, понимает это — кивает в сторону и плавно отводит за собой. Теперь, со знаками, выставленными впереди и позади машин кем-то из водителей, у них полно пространства, чтобы стоять, где угодно на дороге. Сигме хочется отойти подальше. Ему хочется вообще уйти, но он не уверен, что может вот так бросить Осаму, хоть он и занят перепалкой со вторым водителем. — Ну а тебя как зовут? — привлекает его внимание Гоголь, останавливаясь рядом. — Ты точно в порядке? Какой-то ты потерянный… Хочешь водички? — Сигма, — представляется он, наконец чуть собираясь с силами, и отрывая взгляд от развернувшегося спектакля в пользу Коли Гоголя. — Я… Да, на самом деле. Просто никогда не попадал в аварии. — Я тоже, — искренне отзывается Гоголь. — Ну, это новый опыт… Типа того. Хорошо, что никто не пострадал. Хотя я вот за Федю не уверен… — Это тот водитель? Твой друг? — понимает Сигма, снова ненадолго переводя взгляд на парня в чёрной байке и убранными в хвост волосами. — Ага. А вы… — О, нет, — Сигма поводит головой. — Мы просто немного пересекались по работе. — Классно! — радуется парень, — значит тебя не обидит, если я назову его высокомерным хуесосом… Я шучу, конечно, — поспешно добавляет он. — Да нет, — Сигма поворачивается к нему, потому что куда легче и приятнее глядеть, как падает осенний солнечный свет на пшеничные пряди, а глаза — с весёлой зеленью и не хочется отрываться от них ради внешнего мира с рёвом города и его проблемами. — Он и правда «высокомерный хуесос». Коля смеётся, и Сигма понимает, что ничего лучше в его дне не было и не будет. — Погоди, а вы с ним знакомы? — вдруг понимает он. — А? Да. То есть, косвенно, — Коля задумчиво кусает щёку, и Сигме кажется это настолько искренним и милым, что он снова напрочь отключается от реальности, не может сдержать улыбки. — Он, понимаешь, довольно близко общается с Федей. Я о нём тоже немного знаю. — О-о, — тянет Сигма. И понимает, что Осаму, похоже, говорил именно о нём, когда рассказывал про свои дела на работе. — Слушай, — неожиданно предлагает Гоголь. — Ты как, голоден? Я вот честно говоря вообще не завтракал сегодня. — Да, но… — Сигма неуверенно осматривается, но они посреди дороги, и даже заправки с ларьком поблизости не найти. — О, ты не парься, у меня всё есть! — загорается Гоголь. — Сейчас, погоди-ка… И потом, когда он чуть ли не прыжками возвращается к машине, даже не открывая его, через окно вклинивается внутрь наполовину, когда шагает к нему с рюкзаком, Сигма понимает, что готов подождать его. Плевать на работу, Осаму и всё прочее. Всё потом. Коля кивает ему на крошечный островок ещё зелёной травы через полосу от них, Сигма не уверен, что они могут добраться до него, но машины объезжают аварию медленно, и Коля бесцеремонно вклинивается между ними, на все сигналы и ругань он сверкает улыбкой и машет водителям ладошкой, пока не переводит через полосу его. — Чай не опоздают от того что притормозят пока мы пройдём, — заявляет он, радостно плюхаясь на траву и кидая рюкзак рядом. — Злые такие, пиздец просто. Сигма, хоть и чувствует себя немного виноватым за то, что пришлось задержать людей, которых и без того задержал Осаму, всё же не может не улыбнуться от искреннего возмущения Гоголя, с которым… Всё становится куда проще. Он аккуратно садится на траве на колени, и Коля вдруг охает, открывает рюкзак и достаёт куртку, расстилает её на траве для него, он что-то шутит, он заставляет его смеяться, вываливает из рюкзака термос, яблоко и бутерброд, он находит у себя в рюкзаке лапшу быстрого приготовления, но признаётся, что не уверен в том, сколько ей лет. Они по очереди пьют чай из термоса, яблоко Коля разрезает защитным стеклом, которое отдирает от разбитого экрана собственного телефона — «всё равно новый покупать», они едят напополам его бутерброд с сыром, в котором крохотный слой хлеба и сыра раз в пять больше, они кормят подлетевшую к их пикнику ворону сухой лапшой, которую Гоголь после множества уговоров Сигмы всё же оставляет в покое, отказываясь от идеи попробовать. Он смеётся, он шутит так много, он, со своим голосом, солнечной энергией и яркими жестами вырывает его из реальности, в которой они в каменном мешку города, и вокруг — потоки машин, и где-то совсем рядом то ли ссорятся, то ли флиртуют Осаму и Фёдор. Сигма глядит на него, и чувствует, что тонет, без малейшего шанса и желания спасаться, тонет в ярких зелёных глазищах, и снова — «беда», только теперь ещё и… «Пусть».