Первая сигарета

— Т-тайрен… Придушенный всхлип заставляет его впиться ногтями в ладони, подавляя всхлип собственный: с ним она не была такой. С ним ее тело чуть подрагивало от напряжения, но ни звука, ни стона… А ему так хотелось! Он всегда целовал ее как в последний раз. Намеренно ослаблял поводок поселившегося внутри зверя: чтобы почувствовала, ощутила то, насколько желанна, услышала его сбившееся дыхание и грохочущее сердце… и когда-нибудь — сдалась. Чтобы можно было прижать к себе, ближе некуда — поцелуи на расстоянии, это ли не извращение? — и перестать думать. — Тайрен! Чужое имя бьет по нервам, вызывая резкую тошноту. Мышцы скручивает судорогой, будто усердная прачка выжимает белье — досуха, грубо, беспощадно. В голове противно звенит, и хочется сжаться в комок, схватиться за голову, закрыть глаза и уши: не видеть, не слышать, не знать… выть, как умалишенный, биться о стены, грызть себя — что угодно, лишь бы заглушить это чувство, лишающее рассудка. Нужно уйти. А он не может. Стоит у приоткрывшейся двери истуканом, сходя с ума от боли и даже не пытаясь отвести взгляд, с небывалой четкостью выхватывающий из далекой-далекой полутьмы — то пальцы ее, вцепляющиеся в простыню… то изгиб шеи с трепещущей жилкой… тонкую белую лодыжку, изящное запястье, словно созданные ради того лишь, чтобы их целовали… И все это — не для него. Не с ним. Не он сейчас хищно склоняется над высокой обнаженной грудью, не его руки настойчиво ласкают податливое разгоряченное тело, то и дело сменяясь языком… должно быть, Тайрен едва сдерживается, даже отсюда видно, как он дрожит… Торниан бы — не сдержался. Игры со зверем пошли бы к черту в тот же миг, как только ему дадут понять, что можно зайти дальше поцелуя. А этот — стискивает челюсти, замирает в жестоком спазме желания, но не переходит черту… и Торниану становится его немного жалко. Ровно настолько, чтобы оторвать наконец воспаленный взгляд от пары в сумраке, и на ватных, непослушных ногах сделать первые несколько шагов прочь. «А чего ты хотел?..» Идти — тяжело. Послышавшийся женский стон, полный острого наслаждения, едва не лишает его остатков разума. Что, что сейчас сделал рыжий ублюдок?! Что он позволил себе, от чего госпожа стонет ТАК?! Алая пелена встает перед глазами. Выхватить бы сейчас стилет, надежно спрятанный за пазухой в чехле, поскорее разрушить чужое уединение, вонзить клинок в ненавистную смуглую шею, и никого больше не подпускать. Сделаться единоличным обладателем, разрывать глотку каждому, кто даже в мыслях пожелает ее. Запереть. Разрешить видеть лишь себя. Говорить лишь с собой. Заполнить, сломать, сожрать, уничтожить. Из пересохшего горла вырывается странный возглас. Как же хочется надраться… до поросячьего визга, до потери сознания. Хоть на одну ночь забыть звучание ее стонов, предназначенных не ему. Коридоры петляют, ведут куда-то… он не следит, куда. Какая разница. Этот дом всегда казался ему трикстером, недобрым и капризным, словно в нем живет душа жестокого ребенка. Ведь он же не собирался подходить к ее спальне сегодня. Просто шел себе, задумавшись о новых способах повышения благополучия земель Серекино, что-то там прикидывал, вычислял… дурак. Сам не заметил, как дом вывел его на… на это. Торниан держится за стену, не регистрируя этого факта сознанием. Ему не кажется, что, лишившись опоры под рукой, он упадет. Он просто ведет ладонью то по панелям темного дерева на этаже госпожи, то по шероховатой краске в крыле прислуги, и подсознательно понимает: эти ощущения — гладкое живое тепло, колкий лед, шелковая нежность — последняя его связь с реальностью, оборвав которую, он, возможно, спятит. По-настоящему. В горле клокочет. В горле — расплавленный свинец и серная кислота объединились в невозможной химической реакции, обернулись адским огнем… обжигают, разъедают, возводят боль в неведомую ранее степень, и пальцы сами тянутся к шее, словно пытаясь разодрать ее, выплеснуть наружу, освободиться от кипящей смерти внутри. — А ты здесь что делаешь? Легкое удивление в ровном голосе, повисшее сизое марево, и только сейчас сунувшийся в ноздри резкий запах. Кто это? Что за темный силуэт на фоне… да, правильно, кирпичной стены? Торниан встряхивает волосами, избавляясь от плавающей перед ним серой мути, вглядывается, сипло произносит: — Я думал, ты бросил. — Я тоже так думал. Как много горечи. Щиплет на языке, оседает в легких отравляющей пылью. Словно тоже… И Железный Канцлер, поняв все, со смехом сползает вниз по стене, стискивает голову, безжалостно выдирая и путая волосы — и хохочет, хохочет… слезы катятся градом, он не утирает их. Сердце стучит как ошалелое, а он не выравнивает дыхание, не хочет и не может успокоиться. Он не видит, с какой жалостью Раделк смотрит на него, иначе взвился бы, вцепился в горло, и еще неизвестно, кто бы остался в живых, потому что маленькие собачки злее овчарок. Но в этом мире нет собак, а Раделк достаточно умен, чтобы вовремя спрятать непрошеное сочувствие, и поэтому ничего не происходит. — Дай мне… тоже, — отсмеявшись, хрипит Торниан. Дворецкий не пробует отговорить. Просто вынимает серебристый портсигар с незнакомым гербом, протягивает вместе со спичками — и так же медленно сползает по стене, словно транслируя: да, мне тоже плохо. Я тоже на грани. Это был один из тех редких вечеров, когда легендарный воин и полуэльф-интриган не пытались убить друг друга хотя бы словами.