Зеркало

      Сереже которую ночь не спалось. Он ворочался в кровати, сбивал под собой простыни и скидывал одеяло на пол. Ничего не помогало. Ничего не прятало от блеска желтых глаз в углу комнаты, ничего не перебивало запах гари, ничего не могло отогнать ужасное видение Сережи. Перья мягко кружили по комнате, пачкая все золой, оставляя грязные черные разводы на заботливо убранном мамой полу.       У Птицы были длинные когти, вытянутая голова и ужасно знакомое лицо. Иногда Сереже казалось, что это он сам, только чуть старше и, честно сказать, уродливее. У Птицы за спиной были огромные смолянистые крылья, с которых падали перья и пух. Он иногда наклонял голову в бок, по-птичьи щурясь, словно вглядываясь зорким взором, где будет легче разодрать грудь, чтобы добраться до громко бьющегося в истерике сердца. В такие минуты он сладко облизывался, как бы смакуя теплую плоть на языке, а на слабом свете луны начинали сверкать острые хищные зубы. У него не было четырех клыков или ряда зубов, нет, у него, как и положено птице, было множество острых зубчиков, расположенных хаотично, почти уже в самой глотке. Все они поблескивали от голодной слюны и, иногда думалось Сереже, крови.       В такие моменты, когда желтые огоньки выглядывали из темноты, Сережа не мог кричать, не мог дышать или плакать. Он лишь ворочался, стараясь сильнее сжать веки, лишь бы прогнать видение прочь. Но когда Сережа сопротивлялся, Птица злился. Он начинал дышать отвратным горячим дыханием прямо в ухо или водить острыми когтями по спине, оставляя маленькие царапины. Птица мог спокойно сесть на кровать и развалиться во весь рост, скидывая Сережу на пол, чтобы тот упал лицом к лицу с чужим, перекошенным ухмылкой.       Птица приходил тихо, незаметно и также тихо уходил, оставляя после себя лишь неприятный шлейф из запахов гнили и пепелища. «Так пах однажды Лондон!» - смеялся он, сидя на краю Сережиной кровати, пока тот, кутаясь в одеяло, пытался не вдыхать это зловоние. Под тонкой футболкой ходуном ходили ребра, сердце разрывалось от количества ударов в минуту, дыхание спирало, слезы жгли нос и щеки, хотелось открыть рот, но крика не было. Был лишь тихий хрип, переполненный усталостью. Птица задорно смеялся, от чего с его крыльев падало все больше и больше перьев. Казалось, эти перья повсюду. Они в комнате, на окне, на кровати, перед глазами, в волосах, в глотке, в легких. Сережа боялся кашлять, ведь, вдруг, вместо мокроты, в раковину упадут противно слипшиеся комки птичьих перьев.       Утром становилось спокойно и хорошо. За окном уже пели и хлопали крыльями другие птицы, не пугающие Сережу по ночам. Запах гари и мертвых тел выветривался, на его место приходили ароматы улицы или папиного завтрака. На полу, вместо крыльев и черного пуха были лишь крошечные пылинки, словно светящиеся под небольшим лучом солнца. Шторы тихо развевались у пола, свет гулял по книжным полкам, иногда цепляясь за яркие обложки сказочных книг и энциклопедий. Сережа подолгу сидел в своей кровати, жмурясь и медленно вдыхая. Он хотел бы избавиться от ужасных кошмаров, а вот кошмары не хотели избавляться от него.       Спустя пару минут, когда свет становился ярче и голубизна рассвета пропадала, в комнату тихо заглядывала мама. Она, видя уже проснувшегося Сережу, улыбалась, подходила к нему и целовала в нос.       - Опять кошмары? – нежно спрашивала она. Сережа мотал головой. Он не хотел, чтобы мама с папой снова волновались.       - Уверен? Ты же знаешь, тетя-врач всегда будет готова прийти и помочь тебе снова, - мама гладила рыжие мягкие волосы, распутывая сбившиеся пряди своими тонкими пальцами.       Сережа снова помотал головой. Ему не нужна помощь тети-врача, он все еще помнит, как плохо ему из-за нее было. Уж лучше ночами игнорировать Птицу, чем овощем лежать в кровати, пока все гуляют, общаются или творят. Таблетки тети-врача мешали Сережиной фантазии, мешали его энергичности, да и на вкус были ужасные. Птица мешал только ночью, а помощь тети-врача – постоянно.       После мамы в комнату всегда заходил папа. Он помогал Сереже собраться, шутил немного, мотал в шутку головой. Мама очень любила говорить, как Сережа похож на папу. Особенно ее цепляли их волосы. Она их сравнивала с ее любимой листвой осенью, с теплым камином, с костром, с янтарем. Она любили плести сыну маленькие косы, а папе она их постоянно расчесывала и укладывала. Они могли сидеть вечером перед телевизором, папа за бумагами, Сережа за рисунками, а мама за их волосами. Никто кроме мамы и папы волос Сережи касаться больше не мог.       Завтрак всегда готовил папа. Это было что-то простое, к примеру тосты или яичница. Мама всегда приносила сок, паковала Сережину сумку, пряча ему туда какие-нибудь фрукты. Сережа очень любил сливы и, о чудо, чаще всего находил именно их. За рулем могла сидеть и мама, а мог сидеть папа. Но кто бы там ни сидел, всегда играла приятная легкая музыка, иногда мама включала классику, а папа пытался переключить на джаз. Сереже нравилось слушать, как мешается Людвиг Ван Бетховен с Мишелем Жан Леграном, создавая какое-то новое направление в музыке. Ехали они, правда, недолго. Очень скоро из машины выходила или мама, или папа, но кто бы первый не выходил, Сережу всегда целовали в нос на прощание и желали всем хорошего дня. Потом довозили и его самого до школы, давали маленький совет, еще один поцелуй в нос или щеку, и потом череда веселых школьных будней.       Сереже было восемь, он собирался заканчивать третий класс, но знаний у него было порядком больше, так говорили учителя. Он рисовал на краях листов птиц, не любил стоять у доски, но любил слушать истории одноклассников. Он не дергал девочек за косы, зато дарил им свои рисунки или оригами. Иногда Сережа делал оригами и мальчикам, но в основном это были оружия или танки, а Сережа хотел делать птичек и лягушек. Единственное, что он, как и все мальчики, любил, так это пускать кораблики по ручейкам. Весной они с классом собирались у Сережиного стола, и тот делал каждому свой личный кораблик. Кому-то с бабочками, кому-то с русским флагом, иногда были интересные идеи, вроде сделать корабль-собаку или корабль с узорами из латинских букв. Себе Сережа делал маленький обычный беленький кораблик, избегая того, что создадут его руки в порыве вдохновения.       В конце школьного дня Сережа бежал в художественную школу, где он рисовал и разговаривал со своей учительницей по живописи. Она была старая женщина, седые волосы неаккуратно были убраны в пучок, платьице на ней всегда было простое, немного даже напоминавшее платья из старых фильмов, которые папа любил пересматривать в праздники. Учительница слушала беспрерывный поток восторга, направляя кисть Сережи, когда тот ошибался. Потом он шептался с другими рисующими, улыбался, показывая своих птиц в тетрадках, а потом восторженно хлопал, когда девочки и мальчики показывали ему своих животных или людей в больших альбомах.       Вечером его из парка забирали родители.       - Сереж, тебя точно не мучают кошмары? – аккуратно спрашивали они, поправляя на голове замерзшего Сережи шапку.        - Не-а, - весело и слишком энергично мотал он головой, игнорируя голодный и насмешливый птичий взгляд из кустов.       Начинало темнеть.       Казалось, так будет вечно. Ночью Птица, днем друзья и мама с папой, обнимающие его очень часто. Сережа даже был рад, что ему не понадобилась никакая тетя-врач, он и так хорошо жил. Правда спал на переменах, в парке иногда проваливался в короткий сон. Во сне, очень редко, его опять навещал Птица. Просто смотрел и улыбался. Ничего больше. И несколько часов сна он стоял со своей улыбкой, не моргая, не сводя глаз, пожирая взглядом душу. Сережа никогда в таких снах не отворачивался, не моргал и уж точно не двигался. Он боялся, что стоит только сделать шаг в сторону, как Птица напрыгнет на него и разорвет в клочья.       Привычный устой жизни начал меняться. Папа стал чаще пропадать на работе, поэтому до школы Сережу возила мама. Они ехали под Моцарта или Чайковского, папа утром был с ними очень редко и больше на джазе не настаивал. Он целовал и маму, и Сережу, но быстро, сонно как-то. Обычно папа возвращался утром, уходил в комнату и ложился спать, а когда Сережа возвращался домой, он уезжал на работу. Мама лишь сжимала губы и гладила сына по волосам.       - Так надо, Сереж, потерпи чуть-чуть, - говорила она ему перед сном, поправляя одеяло.       - Но я скучаю.       - И я очень скучаю, - печально вздыхала она, отводя взгляд в сторону.       Птица стал чаще говорить, он стал выводить Сережу на диалог и даже ходить по дому. Сережа мог проснуться от того, что кто-то кричит на кухне, а потом, забежав в комнату, он замечал, что в темноте стоит и кричит Птица. Он так развлекался. Вскоре весь дом был усыпан птичьими перьями, кроме спальни родителей. Но Сережа не мог нарушить их покоя, он лишь изредка заглядывал к ним, но быстро себя одергивал. Ему не хотелось вновь видеться с тетей-врачом, сам справиться. Да и мама с папой очень уставали, зачем их лишний раз будить. Они ничего с Птицей не сделают.       Птица ночами напролет рассказывал ужасные истории из прошлого, он рассказывал о чуме, об умирающих в муках детях и об их безутешных матерях. Он любил рассказывать про то, как сильных солдат губили не пули или сабли, а мор и грязь.       Сережа же не мог сбежать от этих историй. Когда он закрывал уши, Птицу все равно было слышно, словно он не в комнате, а в его голове.       Зато теперь он не лез к Сереже, не дышал на него и не царапал. Противно было правда из-за его грязи по всему дому и ужасному запаху, который даже утром уже не выветривался.        Очень скоро папа уехал в командировку. Мама тогда очень переживала, собирала папе вещи, постоянно ему что-то говорила и обнимала. Сережа не понимал, зачем папе куда-то уезжать, ведь и дома хорошо! Но это его не остановило, он попрощался с мамой и Сережей, пообещал привезти что-нибудь и уехал. Его не было два месяца. Два долгих месяца.       Иногда ночью Сережа просыпался не из-за криков Птицы или его когтей, а из-за голоса мамы в коридоре. Она что-то кричала, злясь, похоже, на папу, а потом долго плакала на кухне. В такие ночи Птица был, но он молчал. Лишь сидел в углу комнаты, аккуратно ухаживая за перьями. Они стали еще краше, даже выпадать почти перестали. Желтые глаза не горели голодом и злобой, наоборот, в них было слишком много сожаления для такой твари. Сережа перестал бояться Птицы, теперь он боялся за папу.       Не могла же мама просто так на него кричать?       Дни становились мрачнее, хотя на улице теплело. Лето приближалось, громче пели птицы, больше зелени просыпалось на лугах и клумбах. А в машине у Сережи не играла музыка, мама не перебирала по вечерам его волосы, ужин стал безвкусным. Раньше еду в доме готовил папа, тогда было вкуснее. Мама могла лишь устало улыбаться, вяло спрашивать, как прошел день и скупо кивать головой.       В школе ухудшились оценки, Сережа начал засыпать на уроках. За это его ни раз ругали, звонили маме, закатывали глаза и снижали баллы. Сережа перестал быть блистательным учеником, на его полях в тетради вместо ворон и голубей появился Птица. Злой, уставший, с горящими глазами, на фоне которых горели таким же ярким пламенем дома. Школьный психолог качал головой, о чем-то переговариваясь с очень переживающей мамой.       Одноклассники, узнав, что Сережа ходит к психологу, стали его избегать. Многим не хотелось прослыть чокнутыми, не хотелось стать изгоями. Впервые Сережа был один. Единственная его радость была художественная школа, где старенькая учительница живописи с таким же удовольствием, как раньше, слушала рассказы Сережи.       - Образумится все, милый, не переживай ты так, - говорила она, откашливаясь в платок.       Сережа в ответ улыбался и продолжал рисовать странный пейзаж из головы, что, вообще-то, не поощрялось в его школе рисования, но никто подвоха так и не заметил. Теперь Птица появлялся не только ночью и не только в доме. Его перья перестали падать с крыльев, но вонь не прошла. Она была словно часть его самого. Гарью пахло в машине, в школе, даже в парке. Сережа видел глаза Птицы, слышал, как он идет по коридорам, волоча за собой свои крылья. Птица любил смотреть на фотографии, что висели на стенах. Тут был и почетный лист отличников, и учителя, да даже обычные учащиеся, что когда-то каким-то чудом попали под прицел камеры. Сережа стоял рядом с Птицей. Он его уже не боялся, правда по ночам во снах продолжал усердно бороться с его взглядом – скорее, лишь бы не проиграть, а не из желания жить, как это было раньше, - Птица перестал излучать опасность.       - Вот эта повесится, - спокойно сказал Птица, тыкая когтем в фотографию какой-то улыбающейся девочки спортсменки.       Сережа ее не знал, но ему было очень ее жалко. Хотя, откуда Птице знать, наверное, он снова выводит Сережу из себя ради развлеченья.       - А этот скончается от передоза, - перевел палец в сторону другого ученика Птица.       Сережа больше не слушал.       Птица был с ним постоянно. Он сидел на уроках, вглядываясь в потолок, пушил свои крылья, дышал так громко и сильно, что Сереже становилось дурно из-за духоты и тошнотворного запаха. В школе искусств Птица просил рисовать только его и обижался, если Сережа рисовал что-то другое. Один раз даже испортил отличную картину, толкнув стол, чтобы краска разлилась. Испортил он картину не только Сереже, но и многим сидящим рядом. Никто из них Птицу не видел, поэтому, вся злость опустилась на мальчика. Даже седая учительница как-то грустно помотала головой и пересела к другой девочке, помогая ей доделать работу.       Очень скоро вернулся папа. Сережа был так рад! Надежда, что все вот-вот встанет на свои места грела нутро и кружила голову. Только Птица недовольно ворчал, оставляя в коридоре несколько своих перышек, пачкая ковер у двери. Папа обнимал Сережу крепко, также крепко он обнимал маму, целуя ее и улыбаясь. Вот только мама была грустной, она косилась на Сережу и пыталась увести папу, чтобы поговорить. Птица гадко шептал на ухо, от чего в носу больно щипало из-за запаха. Сережа встряхнул головой, не желая слушать Птичий вздор и, кажется, ударил шевелюрой Птицу по носу.       Так ему, Сережа!       Перья посыпались вновь, уже от того, что Птица стремительно несся прочь, оскорбленный до глубины его пустой грязной души.       Пара первых дней были спокойны. Снова вернулась музыка в машине, поцелуи и вечерний просмотр кино. Но родители все чаще стали проверять Сережины тетради, а учительница по живописи все печальнее качала головой, глядя на картины своего ученика. Птица не пропадал, сидел днем и ночью, рассказывал ужасные истории, описывал средневековые казни. Сережа не мог не слушать, голос ужасной твари был где-то под коркой его мозга. Он выедал все в сознании, оставляя лишь тягучий голос.       Правда, вне стен комнаты он перестал разговаривать, лишь молча смотрел из-за углов или из-под пышных ветвей деревьев, скалясь изредка, чтобы напугать.       Птица не раз замечал, что родители стали странно себя вести. Они все чаще отлучались, все больше спрашивали Сережу не про школу, а про его состояние и про кошмары. Сережа мотал головой, Птица довольно жмурился за спинами обеспокоенных родителей. Все почти наладилось и никакие существа не могли этому помешать, думал Сережа.       Ночи стали значительнее спокойнее, хотя Птица продолжал болтать. Его речь не прерывалась, запах не уходил. Грязь, которая теперь появлялась не из-за перьев, а из-за рук Птицы, стала противнее и темнее. Только вот Птица приобрел некое величие, статность, перестал походить на обычного жуткого монстра. Его крылья стали больше, глаза были ярче, зубы острее, да и мимика его перестала походить на мимику животного.       Он все больше походил на слишком высокого Сережу.       Этой ночью все полетело куда-то к чертям. Птица молчал, благодаря чему голоса из коридора было отчетливо слышно. Сережа не хотел подслушивать, он собирался насладиться ночной тишиной и наконец-то выспаться, но краем сознания он подхватил то, чего так боялся услышать.       - Нам срочно нужно обратиться к ней, милый, даже с художки звонили обеспокоенные учителя. Мне кажется, мы его не долечили, - шептала мама, ее голос дрожал.       - Да, ты права. Он стал таким отрешенным, но, он же боится Марии, что делать? – говорил уже волнующийся папа.       Только не Мария. Только не тетя-врач с ее лекарствами. Даже Птица прижал к себе свои крылья и ноги, ощетинившись, от чего неСережино лицо исказилось.       - Мы повезем его завтра к ней, сразу после школы. Не скажем ему ничего, хорошо? Ради его же блага.       - А вдруг он будет пытаться уйти? Перестанет нам доверять? Он и так последнее время с нами ни о чем не говорит!       Воцарилось недолгое молчание, которое дало Сереже время переварить все, что он услышал.       Его отправят к тете-доктору, напоят таблетками, и он снова все лето проведет в своей комнате, пугаясь даже призрачных очертаний Птицы. Он уже привык к этой твари, ему больше не страшно, так зачем же пытаться от него избавиться? «Тем более, если от меня избавиться невозможно» - тихо добавил Птица, злорадно хохотнув.       - Важно, чтобы Сережа был здоров. Пускай он будет корить нас, зато его мозг будет чист от этой дряни, - вдруг слишком холодно заключила мама. Папа ничего не ответил, но, думалось Сереже, согласно кивнул. А потом дверь в родительскую комнату захлопнулась и стало совсем тихо. Только недовольное спертое дыхание Птицы откуда-то со шкафа напоминало о все еще движущемся времени.       - Они завтра напоят тебя таблетками и оставят у этой чокнутой тетки, - заговорил Птица, медленно слезая со шкафа.       Он выпрямил спину, залез на край кровати и по птичьи расселся у ног Сережи, расправив крылья так, чтобы ничего, кроме него, не было видно.       - Сережа, Сереженька, Серый, - ласково затянул Птица, улыбаясь как можно теплее. От этого по спине пробежали мурашки. – Они плохие, Сережа. Они сделают тебе… нет, они сделают нам больно!       - Замолчи! – пискнул Сережа, закрывая уши, но голос продолжал говорить, словно затекая сквозь маленькие щели в голову.       - Мы должны им помешать, нам обоим будет больно, как же ты не понимаешь, Сережа! – продолжал нежно Птица, склонив голову на бок.       Сережа замотал головой и закрыл глаза.       - Хочешь, мы снова, как во втором классе, просидим весь год у окошка, только и смея смотреть на чужую радость, так и не испытав ее. Сережа, ты снова останешься один, без друзей, без семьи, без мен.., - Птица аккуратно прикусил язык, быстро исправляя сказанное, - без искусства, Сереж.       Плечи мелко задрожали, у носа неприятно закололо влагой от слез. Сережа знал, что Птица прав, но еще он знал, ЧТО Птица хочет натворить. Молчание длилось безумно долго, казалось, что Птица даже сдался, отвернул голову и недовольно пробурчал под нос, что ему та еще тряпка досталась. Но Птица просто встал с кровати и расправил плечи, он стал словно выше и худее, как будто хищник перед атакой.       - Если этого не сделаешь ты, это сделаю я, - с ужасной улыбкой проговорил Птица, разворачиваясь на пятках.       Всего пара секунд и в комнате остались только несколько перьев, как знак того, что кто-то здесь все же был. Сережа сидел на кровати, укрывшись одеялом по голову. Он не хотел выходить, ему снова стало страшно бороться с Птицей. Так прошла вся ночь. Сережа просто провалился в глубокий сон надеясь, что Птица, как обычно, блефует. Уж лучше тетя-врач, чем эти ужасные птичьи мысли.       Утром к Сереже никто не зашел, а с кухни не пахло завтраком.       - Так я сюда и попал, - пожал плечами Сережа, прячась от внимательного взгляда карих глаз.       - То есть, ты уснул, в доме случился пожар, ты, не помня, как, сбежал в ванну, а там тебя и нашли? – переспросил Олег, скептично изогнув бровь.       Сережа лишь кивнул. О Птице говорить не хотелось, не хотелось вспоминать кошмары или ту ужасную боль. Олегу знать об этом было не обязательно. Тем более, - Сережа коротко глянул в сторону, - теперь. Там, за кустами, худой, уставший Птица сидел и смотрел на Сережу своими потухшими желтыми глазами. Вокруг него был ворох перьев, крылья были голыми, как и руки, как и ноги, от былого блеска осталась лишь бледная кожа и потускневшие рыжие короткие лохмы на голове. Птица больше не говорил, стоило Олегу подружиться с Сережей, как тот вдруг перестал нахальничать, затаился и не вылезал. Это было прекрасно, но, жаль, что Птица не пропал на совсем. Очень жаль.       - Слишком много пустот в этой истории, - продолжал свое расследование Олег.       Сережа тихо рассмеялся, отводя от жалкого создания взгляд.       - Ты о своем попадании сюда ни слова не сказал, так что, ты еще более подозрительный, -фыркнул Сережа, тыкая Олега под ребра.       - Справедливо, но я еще не готов.       - Ничего страшного, Олег. Все равно вот-вот отбой, надо поторапливаться.       Сережа поднялся с пола и протянул Олегу руку, чтобы тот за нее ухватился и рывком поднялся следом. До комнат они шли в приятной тишине, а там уже их соседи встретили шумом и криками. Сережа привык к такому отбою. Он знал, что через пару минут после выключения света к ним зайдет воспитательница, отругает одних и тех же, оставит их на отработку завтра и уйдет. Тогда мальчики умолкнут, Олег уже уснет, а он, Сережа, лицом к лицу встретиться со своим старым добрым кошмаром. Тем самым кошмаром, в котором Сережа так долго пялился на Птицу. Вот только, спустя много времени, Сережа понял, что никакой Птицы перед ним нет. Пред ним есть только идеально чистое и ровное зеркало.