орфей и сизиф

       Аякс, царь Энопии, рассмеялся, и смех его раздался громом.        В руке он держал кубок вина и ветвь оливы. Его пальцы, обхватывающие кубок, чуть ли не сияли. В святилище Аполлона он выглядел статуей почитаемого божества, а не человеком. Рыжие чуть вьющиеся волосы, голубые глаза, сильный подбородок и мягкий изгиб чуть полноватых губ. У него было тело мужчины и лицо подростка, но подростка божественного и на грани превращения в юношу. Полуулыбка и ямочка на щеке придавала ему несколько человечности.        Щёки его были усыпаны веснушками.        Ясное дело, все глаза были прикованы к нему. Кэйя, его тень и раб-наложник, не позволял себе к ним присоединяться. Он знал каждую черту этого лица наизусть, и он знал, как приглушённый свет от восковых свечей и далёких факелов преобразовывал его. Он знал, как красиво его Чайльд выглядел, и конечно же именно поэтому он так не хотел поднимать глаза.        Кэйя стоял в тени, в самом углу, прикрытый спинами добросовестных граждан. Глаза в пол; он научился подражать раболепству и смущению других в раннем возрасте, подражая поведению матери всякий раз, когда отец смотрел на него. Иногда слабость нужно было выставлять напоказ.        Иногда её приходилось не то чтобы выставлять напоказ, но даже создавать её с абсолютного нуля. И Кэйя понял, что в этом он эксперт, в тот день, когда объединённые войска эллинов вторглись в его родной город. Маленький слабый мальчик, прячущийся за подолом накидки уже свергнутой королевы, не пугал никого из бравых воинов.        Они поняли, что подпустили его слишком близко ровно в тот момент, когда он наставил клинок, ранее спрятанный за пазухой, на главнокомандующего; тот, впрочем, лишь рассмеялся и потрепал его по голове. И взял в плен.        Тогда он увидел силу в спокойствие. Тот главнокомандующий был отцом Чайльда.        И Чайльд, Чайльд, яркий, блестящий и всегда во главе, он сделал своё веселое лицо и беззаботность таким же оружием. Он научился наставлять его на людей, но так аккуратно, что никто никогда не замечал, что они в опасности.        Иногда Аякс пугал Кэйю, пугал также, как пугали мышь рыси и также как пугал лев антилопу. В чертах лица Аякса угадывались черты лица его отца. Его скулы и брови, но губы и нос матери. Кэйя вырос в его тени и разобрал каждую косточку и каждый квадратный сантиметр кожи по пунктам.        Он не мог бороться, но ему всегда были доступны наблюдения за дерущимся царём. Доспехи на Аяксе всегда выглядели несколько чужими; Кэйе казалось, что на нём они смотрелись бы лучше, но у него не было к ним доступа. Драки не для наложников и не для личных рабов.        Война не для красивых аксессуаров, которые ты держишь на стене в спальне и на макушке как головной убор.        У Аякса никогда не было супруга или супруги, но был Кэйя. Больше приложение, чем настоящий живой человек, и больше красивый камешек на эфесе, чем лезвие или острие. Чайльд очень много внимания уделял тому, чтобы замолить грехи своего отца перед ним, но он никогда не пытался послушать его и подумать как о настоящем человеке.        Это напоминало Кэйе о каждом отце в его жизни. О его родном, о приёмном и конечно же об отце самого Тартальи.        Правда, Чайльд был сильно младше каждого из них — даже на год младше самого Кэйи. Герой-ребёнок, воин-мальчик.        В нём было столько бравады. Поломанный, совсем не мужественный, превращённый чуть ли не в недо-мужчину Кэйя наблюдал за ним с позиции чего-то вроде даже жены или старшей подруги. Его тошнило от самой этой идеи. Внебрачный сын ткачихи, приёмыш короля, прячущийся за юбкой. Наложник-раб.        Он тянулся к мечу, но его всегда садили за станок.        И Чайльд, его хозяин-дитя, он тоже думал о нём как о поломанной фигуре; шахматный слон с прорезью в верхней части. Чайльд думал всегда, что Кэйе правда интересен домашний быт. Он был так блаженен в своём незнании.        И так уязвим.

***

       Кэйя задержал дыхание.        Аякс разлёгся на своём ложе; его рыжие кудри на белой ткани. Его белая кожа и белая туника. Расслабленный и разнеженный теплом летнего вечера. Он был красив как фреска или мозаика. Кэйя не мог заставить себя прикоснуться к нему.        Под кроватью что-то грохнуло. Может, сердце Кэйи.        — Вы были блистательны сегодня, — его голос несколько дрожал.        Чайльд улыбнулся. Веснушки на щеках и кончике носа, подумал Кэйя, напомнил себе. Мириады звёзд по переносице. Кэйя не знал названий звёзд, но он решил назвать несколько сам. Крыло, Перья, Грохот.        Связанный Танат в комнате Аякса тревожил его, Кэйю, всё сильнее и сильнее с каждым днём. Он опустил колено на ложе; протянул смуглую ладонь к лицу мужчины напротив него. Кэйя полнился таким тёмным, печальным ожиданием предстоящей разлуки, но также злость.        Он не позволял ей выбираться наружу; это было вредно. Он заставлял себя притворяться мягким, тихим и слабым, идеально вписывающимся в картинку. Со временем он даже научился любить Аякса — в каких-то моментах он, наверное, был хорошим. Он правда уважал его, хоть никогда не понимал, и он специально не заводил наложниц или супруга. Он был верен Кэйе, правда, но он был верен тому образу, который никогда правде не соответствовал.        И этот выдуманный образ не был против оставаться бессильным украшением и бесправным, завоёванным рабом. Настоящий Кэйя жаждал отмщения и признания. А ещё настоящий Кэйя никогда бы не признал Тарталью как высшего над собой. Он был старше; тело Аякса было мускулистым, но тело Кэйи было подтянутым и скорым. Будь у них шанс сразиться, выиграл бы Аякс; но будь они на войне противниками, первым удар в спину нанёс бы Алберич.        Его научили забывать и отбрасывать свою фамилию; сначала мать приказала надеть как венок или тогу родовое имя Рагнвиндр, сейчас у него просто не было на него права. Иногда он думал, как благозвучно всё же звучало его самое первое имя; и он никогда не плакал, думая об этом, но он просто никогда не плакал. Зато он улыбался, очень горько и, наверное, неискренне.        И он, и Аякс, они оба разучились плакать; наверное, последние слёзы были пролиты ими, когда матери отстранили их от своих грудей. Чайльд стал воином на поле боя, Кэйя — воином в стенах дома. Ладони обоих покрылись мозолями; спины сгорбились. Наверное, они оба слишком рано повзрослели. Аякса убедили в том, что плакать стыдно; Кэйю — вредно и делает тебя уязвимым.        Тыльная сторона его ладони легла на фарфоровую скулу Чайльда.        Никто больше его так не называл. Ни у кого не было права.        Кэйя подумал о том, сколько же на самом деле власти у него было над этим мужчиной. Он стал самым частым гостем в личной спальне короля; будь в его руках нож хоть один раз, когда они оказывались сведёнными за спиной, Чайльд не быд жив сейчас. Увы, оружие было именно его, Тартальи, прерогативой.        Он никогда не выпускал из рук меча — даже в покоях его руки как будто были чем-то фантомным заняты. И, не выпустив из рук этот самый призрачный клинок, он никогда не мог даже просто обнять Кэйю и приблизиться к нему. Острие и режущая сторона кололись. Даже сквозь измерения. Поэтому Кэйя научил себя наносить прикосновения так, чтобы не навредить себе — точечно и отдалённо.        И сейчас они, как бы соприкасаясь коленями и скулой-ладонью, всё же находились так далеко друг от друга. Закрытые глаза Чайльда и трепещущие, словно крылышки мотылька, ресницы, такие же пушистые, как ряды хитиновых волокон. Он улыбнулся прикосновению и подался ему на встречу.        Кэйя наконец забрался на ложе со ступнями; их сейчас подпирала, наверное, голова Таната. Может, его туловище. Ему было чуть-чуть прохладно в просторной белой рубахе и льняных штанах. Он углубил прикосновение, прислонив большую площадь к левой скуле Аякса. Все его тело искрутилось; правый бок чуть потянуло. Левый локоть нашёл место на колене Тартальи.        — Добрый вечер, Кэйя, — мужчина поцеловал его руку, всё ещё лежащую на его лице. Уже не столько на скуле, сколько на щеке.        Каждая ниточка в нём, свёрнутая пополам для большей надёжности, сейчас почему-то оборвалась. Он резко выпустил воздух, чуть ли не сквозь зубы, но ладонь так и не убрал. Чуть подался вперёд, но чтобы не напороться на острие меча; бок вроде несколько отпустило. Кожу в месте соприкосновения несколько покалывало, но Кэйя заметил это совсем не сразу.        Чайльд говорил с ним как с подконтрольным и зависимым. Он не повышал голоса. Но он говорил о Кэйе больше как о предмете, чем как о человеке. Порой это чересчур отчётливо слышалось между строк. Затёсывалось. В конце концов, Кэйя и правда был чужим этим землям и их богам; может, в полусвете восковых свечей и прохладе каменных сводов он и был больше украшением комнаты, чем спящим в нём человеком. Зато он этих не признающих его богов мог обманывать.        Губы Аякса коснулись его запястья.        Нечто под кроватью перевернулось на бок. Связанный бог не мог выбраться, но он постарался наделать шума.        Кэйя кинулся открытым животом без каких-либо доспехов на меч и обнял Тарталью. Его руки упокоились на шее мужчины. Их дыхание не синхронизировалось, и Алберич потратил несколько мгновений, отсчитывая, какие интервалы — во сколько мигов — между их вдохами. Раз.        Два.        Три.        Танат перевернулся ещё раз, и Кэйя утащил за собой Чайльда на другую сторону кровати.

***

       Кэйя Алберич умер за два месяца до этого. Стояла прохладная ночь; Аякс не находился на острове, затерянный между поселениями скифов и колониями в очередном походе. Комната царя пустовала, а покои — скорее маленькая каморка — Кэйи была слишком близко, чтобы путь по коридору остановил его от проникновения в покои.        Он укутался мехом и попытался уснуть.        Он спал в комнате Аякса, когда тот уезжал, не в первый раз. У него правда было много власти, но власти потайной и укрытой сатиновыми-газовыми шторками от чужих глаз. Кэйя не мог распоряжаться чем-либо, но он мог входить в очень уж различные помещения дворца; выросший бок о бок с царём, он знал достаточно много информации. Ну и конечно он всегда мог взять с собой в спальню Тартальи нож, хотя никогда не решался.        Его поймают, окровавленного, если не на выходе из покоев, то у рва вокруг крепости; у него не было времени, чтобы отправляться на большую землю на чужом корабле, а своего он никогда не имел. К тому же, гиене убивать щенка степного волка казалось чем-то неправильным; пищевые цепочки никогда не составлялись именно так, да и вряд ли волки и гиены водились в одних местах обитания.        В ту ночь Кэйя был безоружный, защищённый лишь мехами и тонкой робой.        Клинок бедного озлобленного крестьянина, каким-то образом пробравшегося в крепость, попал ему где-то в левое лёгкое. Танат прилетел скоро, но Кэйя, из последних сил расправившийся со своим неудачником-убийцей, отобрал у того орудие пресловутого преступления. И был готов этим орудием защищаться.        Чёрные перья осыпали холодный каменный пол и прилипли к пятнам крови. Пришлось убирать их заведомо, до того как позвать стражу, и убирать быстро. Крестьянин попал в тюрьму за попытку проникновения в царские хоромы, Кэйя придумал достаточно достоверную легенду о том, как он там оказался и как он всё же выжил. Пролежал под надзором лекаря не неделю и не месяц и надел гримасу боли на себя как маску — фактически уже мёртвому мужчине на самом-то деле больно никогда уже быть не могло. Кровь в нём ещё циркулировала, как, Алберич надеялся, и чёрная желчь, и простая, и лимфа. Он не мог проверить наверняка, но лекарь никогда не задавал никаких вопросов — значит всё вроде было в порядке.        Бог смерти остался лежать под царской кроватью.        Спустя два месяца оказалось — ненадолго.

***

       Тарталья с силой вжал его запястья в кровать. «Лежи смирно» на языке его тела; он, очевидно, думает, что шорохи под кроватью это ещё один убийца в ночи. У Кэйи сперло дыхание; показалось, снова дала о себе знать травма.        Аякс опустил аккуратные бледные ступни на пол и погнулся смотреть под кровать.        Кэйя уже знал, что случится, и он ненавидел это больше всего на свете. Он не хотел умирать. И он не хотел принимать наказаний, что обязательно последуют за причинение вреда божеству. Возможно, он не хотел покидать ребёнка-Чайльда в одиночке, мальчика-мужчину и подростка-воина. Аякс никогда не относился к нему как к равному, но его так науськали, как учили сторожевых псов лаять на каждого подозрительного человека рядом. Кэйя пропитался за эти годы и отвращением, и жалостью к нему. Ни капли критического мышления, но сколько гордости и бравады!        Он выдавал некогда принимавшуюся за данное свободу Кэйе крупицу за крупицей, свободу, которую сам и отобрал, и ожидал за это благодарности. Его самолюбие отвращало Алберича до самых глубин подсознания, но вместе с тем в его голове нашлось место для чувства превосходства. Как можно винить охотничьего сокола, которого растили с мыслью о том, что каждая мышка-полёвка — обязательно добыча? И за что его винить? За недостаток интеллекта и воспитание?        Кэйя был мужчиной-наложницей, а Чайльд младенцем-царём, и всё же Алберич научил себя сочувствию первым. Надев почти женскую одежду из тонких тканей и заняв место в тени, он примерил на себя и роль матери, и роль лучшего друга, и роль жены, и роль палача. Он точно знал, какие у Аякса грехи.        И он знал, как Аякс отреагирует, когда Боги заберут себе его любимую игрушку; он опустится в самый Аид, причём опустится с флотом и войсками; величественный и обязательно в короне. Она ему не шла; золотая и ярче рыжих кудрей, слишком блестящая в ярком свете и тёмная без. Кэйе подумалось, что серебряная диадема или даже простой лавровый венец сели на эту огненную макушку гораздо лучше и плотнее.        Чёрные перья блеснули в полумраке спальни. Верёвка на огромных крыльях порвалась как бы сама собой, и Кэйя оставил прощальный поцелуй на изголовье кровати — ближайшей твёрдой поверхности, до которой мог дотянуться.