Три

      Ромео и Джульетта любили друг друга до последнего вздоха. Их сила любви, наперекор судьбе и семьям, была столь сильна, столь сказочно красива, что сердце замирало каждый раз, когда Александр брал в руки старый потертый фолиант. Романы множества писателей, стремящихся показать всю ту разрушительную силу человеческих чувств, всегда как-то по-особенному находили отклик в сердце Петербурга. Он жадно перечитывал страницу за страницей, погружаясь в этот водоворот, представляя в голове невзрачные образы, с тоской отмечая, что лицо лишь одного человека способно быть в памяти и сознании чем-то осязаемым, а не дымкой фантазии от страдающих героев книг. Михаил Московский, первопрестольный, яркое солнце России, мудрый и красивый, старше его на столь большое количество лет, его учитель, его верный друг, его самая большая катастрофа в жизни, его самый сладкий и запретный плод, его всё.       Саша и не думал, что любить можно так сильно, без остатка, до заходящегося в трепете сердца, до спертого дыхания и невольного румянца на щеках, до дрожи в кончиках музыкальных пальцев, до путающихся слов и мыслей в голове. Москва наверняка считал его глупцом, стоило Александру запнуться или невольно сморозить какую-то абсолютную чушь, когда яркие голубые глаза смотрели столь пристально, сбивая с ног, обезоруживая, обнажая. Он молод и неопытен, так по-глупому влюблен, неспособный даже сказать, хотя бы намекнуть на весь тот пожар, полыхавший в нем при виде бывшей столицы.       Он ведь столица, великий, статный, умный и сильный, пускай и нескладен еще в силу совсем юных лет. Десятки простых людей и даже несколько олицетворений молвили о том, как он прекрасен, а Саша не мог не находить в зеркале мелких изъянов, цепляясь то за торчащую слишком сильно кудряшку, то за почти незаметную непропорциональность подросткового тела. Пальцы казались слишком длинными, ключицы – выпирающими, и сам по себе он был какой-то худой, болезненно даже. Рафаил Федорович как-то обмолвился, что Петербург похож на чахоточного больного, и ведь не задели слова грубые тогда, а после, стоя перед Михаилом Юрьевичем в рабочем кабинете перед картой, почувствовал себя дюже неловко, ловя на себе жесткий и требовательный взгляд. Безусловно, Москва так смотрел на него, потому что Саша слишком долго думал перед раскрытой картой, но червячок сомнения проедал больное от искренней влюбленности сознание, извращая изначальный контекст.       Учитель говорил, что сдаваться без боя нельзя. Как ни крути, а Саша был действительно хорошим учеником, впитывал информацию как губка, запоминал и использовал в деле. Жить дальше, скрывая все то, что не давало спать по ночам, было нельзя. Он ведь даже не попытался, оставив всё на волю судьбы и вверив себя ей. Знал бы об этом Москва, точно был бы недоволен. Московский вообще не доверял подобному подходу. Пройдя через все испытания, с которыми его сталкивала жизнь, Михаил привык брать поводья в собственные руки, плыть против течения, верша историю. Это восхищало Александра.       Решение было принято внезапно. Захлопывая очередной старинный роман, Саша четко решил для себя, что непременно попытается. Быть трусом – не в его характере. Однако, был необходим строгий план действий, которого он будет придерживаться, когда воплотит задумку в жизнь. Сказать прямо – не вариант. Михаил Юрьевич мог бы решить, что Петербург, верно, шутит, или совсем сошел с ума, слишком много пообщавшись с людьми. Да и не было в признаниях всей той романтики, той красоты, что содержали в себе аккуратные намеки, осторожные, направляющие в нужное русло. История любви – это что-то невероятное, тут нельзя рубить с плеча, оглушая предмет воздыхания прямолинейностью. Посоветоваться было не с кем, привлекать излишнего внимания и доверять такой щепетильный вопрос было некому. Прогадай он с доверенным лицом, как на следующий день весь высший свет будет шептаться о том, что юная столица влюблен, а это могло оттолкнуть Москву еще сильнее, чего бы Александр совершенно не хотел.       Как и получить за то, что юнец думает о чем-то еще, кроме государства и своего обучения.       Книги были лучшим советчиком. Молчаливые, хранящие тайны, неспособные на осуждение и предательство. Саша читал десятки романов, наблюдая за людьми разных эпох через призму собственного времени. Мог оценить ошибки и нелогичность поведения, дабы избежать этого в собственной выстроенной тактике. Только вот если впечатлить юную барышню достаточно букетом цветов и геройством с саблей, то чем можно поразить того, кто прошел столько войн и с девой невинной не имел ничего общего? Романов, искренне, не мог ответить на этот вопрос даже самому себе.       Бравые рыцари писали о своих чувствах в стихах, раскрывая всю красоту любви через поэзию. Петербург не мог не согласиться с тем, что способа заговорить впервые лучше – просто нет. Строки рождались из-под гусиного пера сами, переплетались, складываясь в вереницу чего-то столь прекрасного, удивительного. Каждое слово – как символ, пережитая им эмоция в тишине густой ночи. Мелодичная, плавная строка – язычок пламени его горящего сердца. Романов потратил не один вечер, часто вычеркивая, хмурясь и покусывая кончик перышка, пачкая руки в чернилах и совершенно не высыпаясь, клюя носом на занятиях с Москвой. Михаил Юрьевич ругался, видя, что Александр совершенно не слушает, погружаясь размышлениями в свое незаконченное произведение, отвлекаясь от уроков. К сожалению, даже в этом он был так удивительно хорош, что сердце замирало, когда Романов видел сведенные светлые брови и строгий взгляд. Он должен был закончить стихотворение как можно скорее.       Петербург никогда не забудет ночь, рассекаемую первыми лучами рассвета, когда последняя строка аккуратно легла на пергамент. Пышное, богатое речевыми оборотами, с выверенной до мельчайших деталей рифмой, произведение скрывало в себе все то, что Саша так хотел показать, и о чем так боялся сказать напрямую. Не выдавая его с головой, аккуратно и ненавязчиво намекая, говоря о красоте и доблести Москвы, о блеске золотых куполов первопрестольной, о богатой истории и значимости в жизни самого Романова. Глубокое, чуткое, способное растрогать даже самого чёрствого и не верящего в любовь человека. Он долго не решался вручить уже изрядно помятый пергамент, пряча в кармане жгущую его изнутри бумагу. Отвлекался на занятии, теряясь и путая местами события, вызывая волну раздражения у Московского. Саша был сам не свой в последнее время, и если по первости Михаил мог это списать на нежный и бурлящий гормонами подростковый возраст, то теперь молчать уже не представлялось возможным. - Петербург, вы вообще слушаете? – со всей строгостью и уже не первый раз за все их последние занятия. Романов явно витал в облаках, даже не заметив, как испачкал в чернилах бледную алеющую от стыда и смущения щеку. Александр дергается, выныривая из своих размышлений и глупо хлопая глазами, вызывая у учителя еще больше негодования. - Да, Михаил Юрьевич, - смиренно отвечает подросток, понурив голову. Москва, конечно же, ему совершенно не верит. - Тогда, о чем же я сейчас говорил?       Вопрос ставит Романова в тупик. Он ведь действительно не слушал, слишком погрузившись в мысли о том, как вручит свое произведение сегодня же после занятий. Молчание было расценено как ответ, и Миша звонко хлопает ладонями по столу, заставляя Александра дернуться в очередной раз. Пугало не меньше, чем громогласный смех Святогора Рюриковича. - То, что вы так бесцеремонно позволяете себе отвлекаться от наших занятий, - с угрозой в голосе и явным негодованием, - верх халатности и глупости, который вы вообще могли себе позволить.       Романов слишком резко поднимает взгляд, сталкиваясь с яростью в голубых глазах, теряя остатки собственного самообладания. - Я не буду продолжать занятие, пока вы не найдете в себе силы и остатки разума, чтобы осознать всю их важность и необходимость!       Москва рубит с плеча, не оставляя возможности для компромисса. Романов вскакивает со своего места, обходя тяжелый дубовый стол и преграждая путь собравшемуся покинуть кабинет Михаилу. Мнется, дрожащей рукой доставая помятый пергамент из кармана и протягивая Московскому, выглядевшему уже даже заинтересованным в происходящем. Учитель принимает протянутый лист без вопросов, раскрывает чуть резко, едва ли не разрывая хрупкую бумагу, пробегается глазами по строчкам бегло, но все же дочитывает до конца и не выбрасывает, пряча в нагрудном кармане камзола. Что, как есть, дающее надежду действие. - Этим вы занимались вместо наших занятий? – Саша не без облегчения замечает, что тон Московского пускай и строгий, но значительно смягчается, - не могу сказать, что подобное мне не льстит, но вам стоило бы больше времени уделять урокам, а не подобным глупостям.       Москва все же уходит, оставляя Петербург наедине со всем тем вихрем противоречивых чувств в одиночестве. Не понял, не заметил, решил лишь, что Петербург занимается глупостями в попытках усластить и без того огромное эго из какой-то личной выгоды. Саша готов закричать от негодования и стыда, обуявшего беспокойный разум. Запускает пальцы в волосы, тормоша изящные кудри. Ходит по комнате из угла в угол, не зная, было бы разумным выйти в окно прямо сейчас, когда обида и боль так неприятно выжигают отметину на сердце. Быть может, стихотворение не было достаточно хорошим, и Московский не смог разглядеть в этом всем хоть что-то из того, что так старался передать Александр. Было ли это к лучшему? А может, он просто выбрал неподходящее время для такой глупой попытки? Саша не знал, устало опускаясь в мягкое кресло и обнимая хрупкое тело руками, позволяя тоске и обиде захватить себя. Какой же он дурак.       Следующую попытку Петербург предпринимает лишь через несколько долгих лет, больше не позволяя себе допускать мыслей о том, что демонстрация своих чувств – это правильно выбранный им путь. Отношения с Москвой остаются строго официальными, лишь изредка и в особые моменты попадающими под определение дружбы. Михаил поддерживал его в течение всей недолгой жизни юной столицы, всегда был рядом, когда Саша нуждался в нем, что давало беспокойному сердцу лишь больше поводов расцветать любовью к собственному учителю. После той неудачной попытки Романов закрылся в себе, старательно ища поводы избавиться от каждой назойливой бабочки в своем животе. Но сколько бы гидре он голов не рубил, их становилось только больше. Петербург методично и упорно искал недостатки в Московском: грубый, тщеславный, самовлюбленный, наглый, самоуверенный выскочка. Но каждое из найденных им определений находило оправдание и новый отклик в раненной душе. Грубый ведь лишь потому, что так много пережил. Тщеславный, потому что заслужил, ведя Россию к её величию столь долго. Наглый – так это лишь потому, что будь он другим, то не справился бы с такой непосильной ношей, как звание столицы. Александр выть был готов, но каждый из найденных им в книгах способ разлюбить – просто не работал. Войны и государственные интриги не стали необходимым отвлечением, вызывая лишь гордость и радушную улыбку у Московского, такого невыносимо красивого в подобные моменты. Просто застрелиться тоже не являлось выходом – бессмертие не позволило бы ему умереть.       Оставлять все как есть было нельзя, невыносимо даже. Стоило попытаться еще раз.       Поэзия – не была любима Михаилом, Александр выяснил это совершенно случайно в одном из разговоров. Он не знал, что случилось с его собственным произведением (Москва сохранил его, но это не было известно Романову), поэтому необходимым было выстроить новую тактику. К счастью, Бог услышал его, давая шанс абсолютно внезапно, едва ли не сокрушив Петербург на месте.       Саша непозволительно долго смотрит на ладонь, облаченную в белую перчатку, пытаясь поверить в то, что Михаил приглашает его потанцевать на этом душном и шумном балу. Краснеет столь очаровательно, теряется, но все же протягивает дрожащую от волнения руку в ответ, позволяя поднять себя со своего места и утянуть в водоворот кружащих пар.       Бабочки в животе также заходятся в танце, толкают изнутри, не дают двигаться достаточно плавно, повторяя хорошо знакомые движения. Петербург великолепно танцевал, обученный лучшими учителями с самого детства еще при живом отце, кружился на балах со многими придворными дамами, умиляющимися юношей, столь малым, но очаровательным и двигающимся ровно в такт музыке. С возрастом, взгляды, бросаемые на него девушками, менялись, но не теряли прежнего восхищения. Он видел эти жесты, намекающие, что сегодня он мог пригласить на танец абсолютно любую. Романов даже хотел, но забыл об этом, стоило Москве предстать перед его скучающим взором, ворваться в жизнь яркой вспышкой света, ослепляя и поднимая в душе спрятанные глубоко внутри чувства.       Он старается двигаться плавно, с трудом сдерживая дрожь от каждого незатейливого касания к себе в танце, позволяет вести себя под музыку, передавая контроль Москве, но видя довольный и блестящий взгляд, обращенный на него одного, едва ли не падает, вовремя пойманный Михаилом. - Что же с вами, Александр, шампанское так быстро ударило в голову?       Он смеется над ним, но вполне добродушно, не осуждая. Петербург краснеет только сильнее, тактично откашливается, прислонив изящную ладонь ко рту и отводит взгляд в сторону, уязвленный в своей слабости. - Нет, я не пил сегодня.       Москва на это лишь удивленно выгибает бровь, тянет Александра на себя, прижимая растерянного юношу к своей груди, абсолютно не замечая, как такие действия влияли на юную столицу. Петербург, дав себе мысленную оплеуху, старается сосредоточиться на танце, но, когда сильная и уверенная рука касается его талии, путается в своих ногах и наступает Московскому на ногу, слыша тихое негодующее шипение. Танец заканчивается так же внезапно, как и начался, и Саша едва ли может успокоить собственное дыхание, склоняя спину в прощальном поклоне. - Вы ужасно танцуете, - журит его первопрестольный, подхватывая бокал с шампанским и делая аккуратный глоток, не сводя взгляда с раздосадованного Петербурга, - однако, собеседник из вас явно лучше, чем танцор. Найдите меня, когда захотите удалиться с этого душного и абсолютно скучного мероприятия.       Саша не позволяет отойти Михаилу, ловит его за запястье, поражаясь собственной внезапной уверенности, и мягко улыбается, не в силах скрыть свой сияющий взгляд. - Я бы хотел покинуть его прямо сейчас.       Москва, хоть и удивляется, но соглашается. В конце концов, бал действительно был отвратительным, шумным и слишком вычурным. В саду явно лучше, воздух чище, не режет обоняние обилием духов, а еще можно говорить о сотне вещей, не боясь быть услышанным кем-то посторонним. Александр никогда не забудет этот вечер, отложив его в памяти в самый сокровенный угол, лелея каждый ничего не подразумевающий жест или слово. Для него – все это имело самое большое значение.       Особенно тогда, когда сердце так болезненно сжималось при виде покрытого страшными ожогами тела. Война после затянулась еще на два невыносимо долгих года, и мысль о том, что Миша где-то там, почти что мертвый, добровольно решивший сжечь себя ради защиты его, Петербурга, была невыносимой. Он старался отгонять особо уродливые призраки собственного сознания, шепчущие, что тот уже не придет в себя, а победа над французами невыносимо далека. Он вел русскую армию в бой, рубя головы противника с особой яростью, поднимающейся в сердце, когда перед глазами вновь и вновь мелькал образ Михаила, слабого и больного. Он был невыносимо красив даже в те ужасные секунды, когда здоровых участков кожи на теле было совсем не найти. Пшеничные волосы не лоснились в свете падающих из окна лучей, исчезнувшие в пожаре. Перерезая глотку очередному неизвестному ему солдату, Саша ни на секунду не давал себе усомниться в том, что делает это даже не ради государства, а ради любви, горящей в сердце лишь сильнее, не идя ни в какое сравнение с произошедшим пожаром в Москве.       Сам не понимает, почему не дает огню обуять Париж и смазливое личико Пьера. Стоило бы, да учитель вряд ли оценит его импульсивность в принятии важных военных тактических шагов. Пускай и в глубине души Саша не сомневался, что Москва бы одобрил эту совсем уже недетскую шалость. Он все-таки столица, и иногда правителям приходится делать то, что они совершенно не хотят.       Возвращается в Петербург спешно. Комитет по восстановлению сгоревшего города был учрежден еще при войне, поэтому Москва выглядит лучше. Приходит в сознание, пускай и молчит, поглядывая лишь иногда на Романова из-под плотных повязок. Саше не терпится поделиться всем произошедшим, и он выливает весь свой поток сознания, сравнивает, облагораживает рассказ чем-то красивым, стараясь скрасить зловоние войны ароматом цветов.       Цветы, к слову, тоже приносит в одно из посещений, ставит их поблизости в красивой греческой вазе, позволяя Московскому заметить этот аккуратный и ненавязчивый жест. Красные розы выбирает не случайно, уверенный в том, что язык этот Михаилу совершенно незнаком. Говорит о чем-то отвлеченном, не чувствуя на себе пристального взгляда. Ожоги рискует обработать самостоятельно, едва ли сдерживая смущение при каждом касании обнаженного тела, не слыша ничего от звука сердца, стучащего в ушах. Москва позволяет, улыбается слишком довольно, и такое выражение лица у Миши Александр видит впервые. Не может его прочитать, затыкая внутренний голос и разыгравшуюся фантазию, вежливо благодарит за беседу и уже собирается уходить, как его останавливают всего несколькими фразами, отдающими в груди щемящим теплом. - Спасибо за цветы, - голос у Михаила хриплый, но приятный, ласкающий слух, - приходите завтра, Александр.       Саша обещает себе, что обязательно узнает после, знаком ли Москва с языком цветов. Отворачивается к дверям, скрывая румянец, неизбежно появляющийся на изящных скулах, и обещает навестить. Бог любит троицу, и, быть может, в этот раз Московский действительно все понял. Петербург, наконец-то, готов поговорить об этом после, когда страшные раны на теле заживут в полной мере. Ну а пока, ему явно нужен бокал шампанского и уютные объятия личных покоев, скрывавших его столько лет от того, что, наконец-то, становится явью.