Поцелуй на кончике ножа

Целует, да, целует, нежно, словно что-то хрупкое, кончик ножа и резко, не давая опомниться, вгоняет под кожу, сумашедше скалясь. Вставляет в живот, вырывая из глотки протяжный, полный страдания, крик, прокручивает по часовой, не отрывая взгляда от жертвы. Голубые глаза ненормально блестят, и Антон не может не смотреть. Даже сейчас, когда мучитель вынимает нож и подставляет к горлу, парень не может сдержать тёплых чувств, пускай все надежды уже давно разбились о холодную, ту самую бетонную, к которой он сейчас прижат, стену. Любит-любит-любит-любит. Это похоже на чистой воды помешательство, это больно...но все же оно есть, этого не отнять. Арсений подносит клинок ко рту и быстро, снова не давая придти в себя, лижет широким языком, собирая кровь, довольно ухмыляется, смотря на жертву огромными и полными безумия глазами. Антон, словно только сейчас понял, что произошло, хватается за рану в попытке унять кровь, но зрительного контакта не прерывает. Понимает, что перед смертью не надышишься, но старается взять от ситуации, как бы это ни звучало, максимум. — Сними кофту, — звучит хриплый голос, обладатель которого замер, все еще нависая над Антоном, смотря так пренебрежительно, словно делает одолжение. Парень готов подчиниться - сейчас уже ничего важно, лишь бы хоть в последний момент своей жизни быть рядом с этим человеком, этим невероятным Арсением. Антон не медлит, стягивает предмет одежды и откидывает куда-то в сторону. В глазах застыли слезы, но парню не хочется думать, что они от боли, которую ему приносит самый дорогой и любимый мужчина. Арсений прикладывает тыльную сторону ножа к предплечию, поворачивает, острым лезвием мажет по нежной коже, оставляя неглубокий порез. Теплая кровь сочится из свежих ран, синяки горят, а воздуха перестает хватать. Антон надеется, что от близости, а не от того, что он уже недалеко от смерти. Арсений придвигается ближе, только вдруг мягко улыбается и оставляет невесомый поцелуй на лбу парня, а тот скулит, подобно брошенному щенку, и, прикрыв глаза, мечтает остаться в этой секунде навечно. Его ни сколько не волнуют повреждения, нанесённые мучителем, ему бы новую порцию хоть какой-нибудь ласки от мужчины. Однако лёгкий поцелуй и всё та же улыбка совсем не вяжутся с новым порезом, уже у рёбер, глубоким, тяжёлым; Арсений нарочито долго ведёт лезвием по выпирающей кости, оставляя за ним красную нитку, из которой сыпятся алые бусинки крови. Он видит игрушку, ему интересно, что там, внутри, под мягкой, бархатной тканью; разум отключается и остается только желание сделать то, чего родители не разрешают – запрет только раздувает интерес. Густая жидкость, – прежде круглые, поблескивающие на приглушенном свете бусины,– стекает вниз, образуя дорожки, в глазах Арсения так некстати выглядившие, как на модных показах, как те, по которым топчутся звёзды, сбивая их в одну кучу и безразлично пялясь в яркий цвет. Глаза в глаза. Голубые в зелёные. Заинтересованно-сумашедшие в полные любви, надежды и слез, полные счастья находится рядом, но с блеском разочарования от осознания неминуемой гибели. Арсений наклоняет голову вбок, а парень непроизвольно копирует действие, будто под гипнозом. Мужчина подносит кончик ножа к щеке Антона и несильно давит, одними пальцами держа орудие за рукоятку. Взгляд его становится серьёзным, стеклянным, холодным, он изредка и лениво моргает, находясь не здесь, а где-то в другом измерении. Внезапно фокусируется на жертве, становясь неподдельно заинтересованным, словно ребёнок увидел что-то непонятное, новое, неизвестное, то, о чем родители упоминали лишь раз, мельком, но приковав к вещице все детское внимание. В глазах Арсения Антон — огромная кукла, с большими, черными глазами-пуговицами, из бежевой хлопковой ткани, которая из-за действий с ножом рветься, одна нитка за другой, оставляя в каких-то местах затяжки, в каких-то разрывая до белого мешочка внутри — где покоятся маленькие шуршащие шарики. Волосы — толстые нитки, как бабушкины, для вязания, несколько сплетенные в одну, мягкую, с торчащими ворсинками, которые так и тянет пригладить. Не отрывая от кожи, как музыку, слушая вхлипы и тихие, сдержанные крики Антона, ведет кончком к линии роста волос и отнимает, режет локон волос с каким-то трепетом и рассматривает, как истинное произведение искусства. Антон тяжело дышит, чувствует, как ноет все его тело, как затекли ноги, и как, черт возьми, пекут ножевые ранения. Но не рассматривать, не любоваться задумчивый лицом, нахмуреными бровями, голубыми, пускай жестокими и холодными, глазами - ровня преступлению, а парень не привык переступать через закон. И как только его угораздило влюбиться в этого бесчеловечного, бездушного маньяка? Но Антон влюбился в тихого, что таит множество секретов, мужчину, который просто боялся, оттого и сошёл с ума. В глазах темнеет, веки слипаются - это пугает больше всего, но от одной только мысли, что любимый человек рядом, хоть и не пытается помочь, так и тянет на лицо лёгкую, мечтательную улыбку. Арсений прикладывает конец клинка во впалому животу, заставляя жертву невольно дёрнуться, и, чуть надавив, прокладывает красную нитку до рёбер, выводит очертания только одному ему понятного рисунка. Антон шипит сквозь зубы, скулит, хныкает, но не двигается, терпит и давится подступающей к горлу кровью. Хватает воздух, как рыба, раскрывая рот, но тщетно - в глазах беспросветная темень. Последнее, что он чувствует, – как Арсений вводит нож в грудь, парень сдавленно и хрипло кричит, скорее стонет, потому что на большее сил не осталось. Последнее, что он говорит, почти неслышно, шепетом, но чётко и уверенно: — Люблю. И проваливается в черноту, так и не оторвав взгляда от мужчины.