Шрамы

Скрип пера по бумаге слышен в госпитале отчётливо, что в какой-то мере казалось почти удивительным. Стоны раненных, их предсмертные хрипы более не тревожили слуха: со дня главного сражения минуло уже несколько суток. За столь короткий срок смерть успела прибрать к рукам щедрый урожай, с неё станется. Те же, кто остались в живых, имели полное право наслаждаться блаженными минутами покоя. Очередная кампания, наконец, подходит к концу. Время от времени перечитывая письмо, составляемое им для отца, матери, брата и многочисленных сестёр, Жоашен хмурил брови, после чего небрежно сминал очередной клочок бумаги и упрямо принимался за новый. Всё равно ведь Бессьер, по ощущениям, умудрился обокрасть главный штаб и его непосредственного начальника в придачу. Нынче с чувством исполненного долга восседал он подле койки земляка… и преспокойно дремал, то и дело бормоча себе под нос какую-то нелепицу. Даже для них, выросших под палящими лучами солнца южной Франции, жар египетских песков порой казался невыносимым. Очередной сонный всхрап вызвал у Мюрата невольную ухмылку. Правда, за неё тут же пришлось поплатиться. Сморщив нос от того, как сильно свело челюсть и заныли губы, он кое-как сосредоточился на письме. Кажется, в кой-то веки выходило нечто толковое… — Что, Жоашен, последние мозги растерял после того, как тот турок решил подравнять тебе личико? На мгновение Мюрат застыл неподвижно, после чего всё же скосил злобный взгляд на соседнюю койку. Провидение, по всей видимости, решило над ним изрядно подшутить, раз ближайшие несколько недель генералу предстояло провести в столь невыносимой компании. Ответом на его безмолвные терзания послужила широченная улыбка от уха до уха, хоть в глазах Ланна не было видно ни капли раскаяния. Зато наглости и дерзости – целое море. Прямо как то, что отделяло их от берегов милой Франции. Хотелось заткнуть его теперь одним метким язвительным комментарием вдогонку, однако в нынешних обстоятельствах Жоашен мог позволить себе лишь раздражённое мычание. Несмотря на то, что пуля прошла навылет, не задев даже челюсти, хирург категорически запрещал своевольному пациенту раскрывать рот. Сущая пытка в условиях соседства с личностью, не упускавшей любой возможности вывести из себя дражайшего коллегу. — Как я и предполагал. Красивая собака, да только и умеет что плясать… Ах, нижайше прошу прощения! Не красивая ведь больше, - подытожил Жан их безмолвную игру в гляделки, после чего откинулся на жёсткую подушку с видом триумфатора. Что ж, подобная дерзость стала для него последней каплей. Рука Мюрата дрогнула: несколько чернильных капель упало на смятые простыни. Перо в его ладони жалобно заскрипело, а свободная рука сама собой потянулась к корзине, полной спелых увесистых апельсинов, которые всё тот же Бессьер любезно притащил в качестве, как он сам выразился, побуждения к скорейшему выздоровлению. Спустя мгновение, показавшееся вечностью, со стороны соседней койки послышался возмущённый вскрик. Схватившись за лоб обеими руками, разъярённый Жан выглядел так, будто собирался голыми руками разорвать товарища по оружию на мелкие кусочки… Если бы только покалеченная нога позволила ему добраться до сослуживца. К счастью, быстро осознав собственное бессилие, Ланн буркнул напоследок весомое «сволочь» и кое-как перевернулся на здоровый бок, по всей видимости, больше не желая иметь с соседом ничего общего. И теперь уже на лице бравого кавалериста отражалась полная удовлетворённость самим собой, пусть нижняя часть оного и была полностью скрыта плотной марлевой повязкой. Разумеется, Мюрат не часто задумывался над этим, но порой невольно с ужасом представлял, как впервые посмотрится в зеркало после того, как её снимут. Несмотря на все благоприятные прогнозы, перспектива увидеть шрамы, пусть и хорошо затянувшиеся, несколько… пугала, как бы странно не звучало подобное из уст рубаки, на всю армию славившегося своими доблестью и бесстрашием. При всей безрассудности, нередко проявлявшейся в спонтанности его решений, Жоашен дорожил собственным лицом, своей красотой и статностью, покорявшей окружающих и шедшей ему на пользу даже в бою. Ослепительный блеск командира вселял в солдат веру в успех, в то, что они непобедимы. Увы, никто из них не бессмертен. И всё же Мюрат продолжал с хладнокровием смотреть смерти в лицо каждый день, находясь со своими полками в Египте. Опасность, подстерегавшая их на каждом шагу, будоражила кровь, заставляла бросаться в самые головокружительные авантюры, ведь награда за смелость зачастую превосходила все мыслимые ожидания. В самый разгар кровопролитного Абукира Жоашен чувствовал схожий азарт, омрачившийся одной-единственной малостью. Челюсть в обмен на два пальца паши. Мюрат определённо продешевил, но с этим приходилось мириться. Из глубокой задумчивости генерала вывело осторожное прикосновение. Кажется, их перепалка с Ланном привела Жана-Батиста в чувства. В его взгляде читались обеспокоенность и настороженность. При их виде на сердце стало чуточку легче. — Как успехи? – вкрадчиво спросил он, на что Жоашен вздохнул и отрицательно покачал головой. — Ну, это ничего, — находчивая улыбка тронула уголки губ Бессьера. – Только прошу, когда закончишь, не забудь упомянуть обо мне… Пусть мои знают, что у нас всё хорошо. Верно, у них точно всё хорошо. И будет ещё лучше. Иначе нельзя себе и представить. Энергично кивнув товарищу, Жоашен опустил потеплевший взор на письмо и ещё раз пробежался по написанным строчкам. «Сообщите же нашим прелестницам – если таковые ещё существуют, — что Мюрат, несколько утратив красоту, всё так же отважен в любви». Быть может, подобное утверждение звучало излишне претенциозно. Но меньшего от него и не следовало ожидать.