Кельтские узлы

Камин потрескивает, даря тепло, необходимый свет, без которого чернильные строки расплываются перед глазами, и отбрасывая мягкие оранжевые отблески на моё лицо. Ты ведь помнишь — я очень люблю какао. Поэтому на кухне всегда под рукой тот прибор, что помогает мне взбить воздушную пенку, молоко, кипяток и, собственно, какао. Я насыпаю в чашку порошок и заливаю его небольшим количеством молока. Заливаю напиток кипятком и оставшимся молоком, втягиваю в ноздри ненавязчиво-нежный запах чудного какао и снова иду к камину. Пью ленивыми, большими глотками и вытягиваю ноги, совсем разморившись в тепле. Какая уж тут книга! Ель в углу, пахнущая свежей смолой и хвоей, и так тёмная, кажется ещё темней. Дерево сверкает разноцветными огнями гирлянд и стеклянных игрушек, блестит, ловя отблески пламени разнообразной пушистой мишурой. А на самой её зелёной верхушке — тонкий золотой шпиль с ангелом-флюгером. «Будто с Петпопавловского собора, на Заячьем острове в Петербурге, » — подмечаю я, отвлекаясь от книги и вспоминая поездку в Северную Венецию. Там мы тоже встречали рождение Нового года, а после — Рождество. Потом пришлось уехать — надолго. Однако Петербург оставляет неизгладимое впечатление один раз и навсегда. Я приехал снова — за ней. Тогда только начиналось лето, как никогда в городе не Неве жаркое. Побродив под прозрачно-жарким маревом густого, словно сладкий кленовый сироп воздуха неделю, мы не сговариваясь рванули из Северной столицы куда подальше. Конечной точкой нашего путешествия, когда мы полтора жарких месяца отдыхали на Кавказе, стала… Ирландия. Поля постепенно золотящейся ржи, малахитовые холмы и тишина жаркого лета. Первый узел вечной памяти и счастья завязался ещё в Пятигорске, в Эоловой беседке. Второй — в Ирландии. Водоворот воспоминаний затягивает всё сильнее и в полудрёме я не замечаю, как выпадает твёрдый кожаный переплёт с более чем полусотней страниц из ослабших пальцев. Узел завязывается.

***

Где-то дребезжат дальние, тихие ещё раскаты грома, за окном колышется золотое поле неубранной ржи. Ты стоишь в дверях и улыбаешься. Я этого даже не вижу — чувствую скорее. Ведь ты стоишь в своём любимом лёгком белом платье, на пороге. Длинный подол и твои рыжие волосы треплет ветер, золотит несбежавшее солнце. И обволакивает, обнимает своим светом твой силуэт, стоящий в дверях, на пороге. — Ты знаешь что очень красива сейчас? — да и вообще ты прекрасна — с этими веснушками, смеющимися синими глазами, с примесью ярких янтарных ободков балтийского янтаря. — Schön wie Kaliningrad? — почему-то переходишь на немецкий, язык твоего сердца и любви, но я не удивляюсь. Я ведь знаю, что Павел Пестель твой любимый декабрист, и училась ты в Германии, у берегов, Рейна, целых пять лет. — Как Калининград. Знаешь, именно так я его себе и представляю. Девушка в белом платье на качелях, с высокого холма глядящая нв звёздное небо над её городом. — Так красиво. А нарисуй её! Пусть эта девушка оживёт и я её увижу! Вот так просто, как ребёнок, ты выражаешь мои самые сокровенные желания мечты. Откуда тебе знать, что я порывался её нарисовать уже более десятка раз и каждая попытка оборачивалась сокрушительным провалом. Это была или не та девушка, либо же мне не нравились небо, город, холм и вся композиция в целом. Может быть, когда на качели сядешь ты и позовёшь нашу полосатую Лизавету посидеть рядом с тобою у меня наконец получится понять, чего мне не хватает для этого полотна? — Я её обязательно нарисую… — это звучит так просто, а чувствую я себя словно приношу клятву верности своему конунгу и князю. Так же, как приносили клятвы Рюрику и Вещему Олегу. Как приносили клятвы тем, в ком с самого начала, без каких либо подсказок видели богов-защитников-заступников. Для меня это ты, моя милая Кёнигсберг… Ты заливисто смеёшься и, прыгая с крыльца, подбираешь длинный подол, зовёшь меня за собой и убегаешь. Убегаешь по теряющейся тропинке в волнующееся поле золотой, неубранной ещё ржи. — Догоняй! — голос всё удаляется, белый бант на медно-золотых волосах теряется, страновясь простой белой вспышкой на фоне наливающегося тяжёлым тёмым свинцом неба. И я плюю на серьёзность, пускаясь в бег следом за тобой. Чувствую себя свободным. Так, будто только для того и создан был, чтобы играть с тобою в догонялки на бесконечном, неубранном ещё поле ржи, хотя Лугнасад наступит совсем уж скоро. Ты летишь впереди словно чайка, раскинув белоснежные рукава до локтей, как острые крылья. И, видят боги, я так люблю когда ты бежишь и смеёшься. Твой смех — заливистый и звонкий — заглушает громовой раскат, подошедший слишком близко к нам, освещает путь в наступившей грозовой темноте. Кто из нас первым осалил другого, уто первым повалился в золотую шёлково-мягкую рожь? Какое божество сумеет ответить на тот вопрос, на который ответа и не требуется? Нет такого — и премудрый Тот разведёт руками, улыбаясь и глядя на двух детей во взрослом обличии. Сверкает первая молния, а мы лежим, взявшись за руки, и, закрыв глаза, пытаемся отдышаться. — А знаешь, как здорово скакать через рожь верхом на лошади? — Не знаю, родная. Не знаю, но думаю это выходит за рамки реальности. Так же, как и любить тебя — это ведь тоже дано лишь мне, а я радуюсь, совсем как в первый день, как тебя увидел. Тебе минуло семнадцать, а мне было двадцать лет. Водолазка мягкого серого оттенка, высокое горло, кофейный пиджачок и волосы… О, каким преступлением было стягивать эти замечательные волосы в тугой пучок!.. Хлынул дождь! Мы подскакиваем, задираем головы, глядя в оплакивающие уходящее лето небеса, ловим на язык озорные капельки и, под грохот молота Тора кружимся в танце-карусели, так любимом маленькими детьми. Небо прошивает искрящаяся белым и, совсем немного, лиловым электрическая полоса. В свете молнии видно, как девушка, подобрав подол белого платья, уже успевшего намокнуть, держит за руку парня. Они бегут, не размыкая ладоней, бегут к своему дому в чужом уголке земли, снова безвозвратно влюбившись и утонув друг в друге, как в первую их встречу. Чувствуя, что стянули, связали их судьбы самыми что ни на есть крепчайшими кельтскими узлами.

***

Кто-то меня по имени, легонько тряся за плечо. Неужели я проспал важное мероприятие? Рывком открываю глаза, порываюсь вскочить и чуть не сталкиваюсь лбом с ней, смеющейся одними глазами и буйными прядями, свисающими на лоб. Она откладывает на столик свои лёгкие очки в утончённой светлой оправе, а рядом опускает закрытую книгу. На мой возмущённый взгляд, поясняет: — Вряд ли ты читал во сне, когда книга лежала у тебя в ногах, но я запомнила страницу. Сто восемьдесят второй разворот. А вообще, закладки надо для таких случаев держать. Так удобней. И улыбается, своим янтарным ободком вокруг бушующих балтийских волн. Рождество ведь пришло. Оно в валящем за окном пушисиыми хлопьями снегом, пылающем камине и в твоих волосах, разметавшихся по сугробу, когда мы делаем снежных ангелов. Мы забегаем в дом все мокрые, разгорячённые, со снежинками в запутавшимися в волосах. Скидываем куртки и улыбаемся красными от морозца щеками. Я несу тебе картину — я всё же закончил её! — девушка в белом платье смотрит на свой город с высокого холма, раскачиваясь на качелях. Ты неверяще поднимаешь на меня глаза, заием снова смотришь на холст… — Она волшебна… — выдыхаешь едва слышно. Восхищение в твоём голосе искренное, неподдельное. Настоящее настолько, что я и правда смущаюсь. — Она твоя. Потому что у неё твоя душа, моя милая Кёнигсберг. А потом ты стоишь в чёрной водолазке, с накинутым на плечи белоснежным оренбургским пуховым платком и просишь: — Обними меня. И мы сидим на ковре у камина — я обнимаю тебя, а ты жмёшься ко мне доверчиво. Ластишься, как котёнок. И вместе, одновременно мы шепчем: — Грозовое небо. Поле ржи… В тишину смолы отчётливо падает: — Рождество. Часы бьют двенадцать. И один из множества наших с тобою кельтских узлов развязывается, чтобы вскоре завязаться вновь. Ведь это жизнь.

***

Причаровываешь меня своим смехом, Звёздами, скачущими по потолку. Ты такая нежная, яркая, смелая, Что боюсь — не увидел тебя ль я в бреду? Не бывает таких, красивых, Ярких, озорно-золотых. Я люблю тебя просто так, милая, А во ржи остаются наши следы.