oyasumi.

«Но что, если жажда делать зло Станет чуть сильнее? Если на стене ружье, Значит, кто-нибудь умрет»

Санзу не нравятся все эти шумные скопления людей. Потных, мокрых, пьяных вдрызг существ, они много веселятся и гогочут, прыгают под техно и мотают головой в такт песням. Они какие-то другие. Санзу всегда чувствовал себя вне всей этой общей массы веселящихся лиц, полных надежды конкретно так напиться до рвоты или снять кого покрасивее и пошустрее. Они все пробуют на вкус любую дурь, которую подсунут им в руки, шепча на ухо, что будет круто и весело. А те недолго думая, поддаются этому порыву, и конечно же, не рассчитают дозу. Она будет слишком маленькой, так что ни у кого из присутствующих не появится ни одна хоть малейшая искорка в глазу, но все эти люди будут делать вид, что их вставило, им понравилось. Другие также не рассчитают дозу и глотнут сверх необходимой, так что свою ночь встретят либо в обнимку с туалетом, лежа в ванной, дрожа от холода, либо упадут с балкона, так и не поняв, что они, блять, сломали руку. Но Санзу знает толк в дури. Только он переступает порог дома, как в нос ударяет запах пота, пролитого яблочного пунша и спирта. Его тут же с ног сбивает толпа ничего не соображающих тел, те играют в какую-то свою очередную идиотскую игру и веселятся, так что хочется вырубить их всех, но Санзу сдерживается. Сегодня у него только одна цель. Санзу выделяется. Он выделяется среди толпы, даже в темноте этого дома, освещаемый лишь бликами светомузыки, все знают его, но говорить с ним не решаются. Он странный. Правда, он странный. Тихий, неразговорчивый юноша бросается в глаза среди толпы людей своим ярким цветом волос. Но окажись Санзу среди тусовки неформалов, он все равно выделится — теперь уже шрамами в уголках рта, полученных явно насильственно, но никто не решается его спросить — откуда. Откуда у тебя эти шрамы, Санзу? Каждый задается этим вопросом. Но никто и никогда не решится спросить. Харучиё не нравится быть в центре внимания. Это желание крайне низменно, оно важно для особенно тупоголовых придурков, желающих выделиться на фоне других или же вовсе возыметь над ними мнимой властью. Они все шумные, завистливые, лживые, скрытные, они в совершенно другом мире. У Санзу мир иной. А под качественной дурью и щепетильно подобранной под себя дозой он может делать мир таким, каким он хочет, подгонять его под себя. Санзу поднимается на второй этаж, не найдя Майки на первом. Снова, наверное, со всеми этими шумными придурками. Они неплохие ребята, просто, понимаете, они ошиваются вокруг Майки, а это плохо. Точнее, Санзу это очень напрягает. Майки точно оказывается на втором этаже, это Санзу понимает, потому что слышит бас голосов Доракена и Баджи, выкрики эмоционального Такемичи да всеобщий смех. Санзу не нравится. Майки не знает, что Харучиё не нравится делить Майки с кем-то, но даже если он будет знать об этом, Манджиро никогда не подчинится. Он такой человек, который каждый свой день будет отдавать этим людям, он растворится в них и доверится им, всегда будет смеяться вместе с ними. Наверное, Майки очень расстроится, если все они вдруг исчезнут из его жизни, поэтому Санзу решает пока что повременить с расправой, но в целом — ему несложно руки замарать. Среди парней его почти никто не замечает, приветствуя либо легким взмахом руки, либо кивком — они знают, что Санзу не нужно общение с ними, ему не требуется выстраивать с ними отношения. Потому что Харучиё никогда не изменяет своим принципам — он сразу садится возле Майки, который в позе лотоса располагается на полу в окружении ярких бутылок в виде черепков, наполовину заполненных розовой, оранжевой, синей жидкостью. Санзу пристраивается аккурат возле Майки. Манджиро близко-близко, поворачивается лицом к Санзу, встречаясь с ним взглядом: — Привет, как-то ты опоздал, мы почти всё выдули! — улыбается Майки одной из своих самых чудных улыбок и возвращает свой взгляд в эпицентр событий: пацаны соревнуются в армрестлинг и делают ставки. Проигравший выпивает залпом стаканчик крепкого, наверное, поэтому Такемичи такой шумный и еле держится на ногах. — Ничего страшного, у меня есть другие способы себя побаловать. Майки хмурится: — Снова ты под дурью? — Еще нет. — И не надо. Санзу, давай без этого сегодня. Я тебе запрещаю! — легонько щелкает его по носу и улыбается, когда Харучиё морщит свой маленький нос. Майки милый. Майки милый. Манджиро близко-близко, глаза его направлены в сторону Санзу, и все трепещет внутри, все там переворачивается, кишки перекручиваются, так что хочется брюхо себе вспороть и распутать уже их наконец. Все внутри переворачивается, когда Санзу опускает взгляд чуть ниже, а взгляд Майки следует за ним и вновь ловит потерянный в любви взор Харучиё и устремляет его на себя. Ну вот, опять дыхание перехватывает. Ничего не получается сказать. Майки поворачивается в другую сторону, взмахивая своими чудными, легкими как пушинка волосами, выбеленными перекисью, и от них хорошо пахнет шампунем с макадамией. Он разговаривает с Пэяном, и у Санзу есть некоторое время, чтобы прийти в себя. Майки всегда действовал на него так. Всегда. Это был наркотик, однако спектр побочных действий известен только Санзу — сердцебиение бешеное, так что Харучиё чувствует, будто бы сердце пробивает грудную клетку и скоро выскочит, сломав его ребра, чтобы свалиться к ногам Майки. В ушах шум. А в глазах плывет, и он никак не может сфокусировать свой взгляд, потому что теряется — то в шуме, то в омуте своих чувств, то в глазах Майки, колодцах тьмы. Что в них скрыто? Что в этих бездонных колодцах? Санзу хочет узнать. Он кладет марку на язык, и она растворяется, и Санзу начинает чувствовать себя по-другому уже через минуту, а через три все становится совершенно иным. Ему легче переживать свою близость с Майки таким образом, под наркотой, потому что одни чувства притуплены, другие слишком яркие — и все встает на свои места, все становится как положено. Майки вновь поворачивается к Санзу лицом, вглядывается и находит там ответы. — У тебя глаза… другие. Санзу улыбается, хлопая густыми светлыми ресницами. — Санзу, зачем ты принял? — Мне так легче, — Харучиё расплывается в теплой улыбке, — быть с тобой. — Тебе со мной сложно? Ебанный Такемичи орет на фоне, потому что каким-то чудом побеждает Чифую в армрестлинг. О боже, да насрать, Майки прямо сейчас смотрит ему в глаза. И Санзу становится хорошо. — Просто много… чувств. Мир теперь не плывет, он фокусируется на Майки. На волосах его осветленных и мертвых, что свисают до плеч, на глазах — бездонных колодцах, в которых Санзу не прочь умереть. Если бы его сбросили в этот колодец, чтобы оставить подыхать под палящим солнцем в сырости и голоде, то он был бы только рад. Мир фокусируется на его коже белой, но не такой, как у Санзу, болезненно бледной, у Майки же румянец на щеках, и черт, черт, черт, блять, как хочется поцеловать его в щеку. А потом в губы. Санзу переводит взгляд на губы, на маленький рот. У Майки миниатюрные пухлые губы, у него румяный нос. Черт, кажется, я смотрю слишком долго, одергивает себя Санзу, выползая из бездонного колодца на поверхность. — И как мне с тобой разговаривать, если ты снова завис? — говорит Майки, голос его как бархат, как редкие прикосновения матери, как бабушкин плед. — Я не могу говорить, я смотрю на тебя. Мы можем не разговаривать, а просто поцеловаться. Майки усмехается. Они целовались бесчисленное множество раз: тайком в школьном туалете, на грязной вонючей заправке, в машине Доракена, когда никто не видит, когда после попойки все спят, они целовались прежде, чем тоже заснуть, держась за руки, они целовались после пробуждения. Утренний поцелуй такой легкий, как мгновение счастья, как птица колибри, а пьяный поцелуй вовсе не сравним ни с чем. Но каждый раз у Санзу все как в первый, оттого ему тяжело, и еще тяжелее, когда он трезв. Майки берет руку Харучиё в свою и, опуская ее вниз, к полу, сплетает их руки вместе. Пальцы Майки теплые-теплые как персики в летний день у окна, они другие, другие, другие, нет больше таких пальцев. Манджиро некоторое время болтает с ребятами, и Санзу едва ли улавливает суть разговора, потому что слышит его только с одной стороны — со стороны Майки. Будто бы остальной мир отключается, а Манджиро разговаривает с пустотой. Санзу молча глядит на него и не может отлепить свой взгляд, потому что Сано смеется. Хохочет он чудно, и этот звук как песня на бамбуковой флейте или ручей ранней весной. Санзу пытается сравнить Майки с чем-то или кем-то, но не получается. Остается только признать, что Майки — это другое. Это восьмое чудо света. Затем слышится: — Ребята, Санзу плоховато, мы отойдем в туалет, — и парни кивают, продолжая свои тупые игры и переговоры, только Доракен глядит чересчур подозрительно, будто бы не доверяет Санзу. Они закрываются в ванной комнате, включая тусклый желтый свет лампочки и забираются в джакузи. Ах, блять. Майки садится на колени Санзу, сжимая своими сильными бедрами тощие бедра Санзу, и этого достаточно, чтобы у Харучиё снесло крышу. Волосы Манджиро мягкие-мягкие, вкусные, он бы съел их на десерт, Санзу запускает в них руку, притягивая Майки в поцелуй. И рот у него вкусный, они целуются долго и жадно, так что губы у Сано распухают и становятся малиновыми, Манджиро скулит ему в рот. Санзу знает, что ему хорошо. Если Майки вдруг исчезнет, он готов отдать последние гроши, продать себя на органы, лишь бы услышать скулеж Майки ему в рот, Манджиро скулит от удовольствия, а потом стонет. И Санзу хватает его за задницу растопыренной пятерней и мнет в своей руке. Черт возьми, почему он такой мягкий, такой хороший, такой милый Майки. Волосы Манджиро спадают на лицо Санзу и щекочут его. Майки трется и ерзает на коленках Санзу, дразня снова его и снова, внизу у Харучиё болезненно тяжелеет. Майки толкает Санзу, заставляя прислониться к джакузи спиной и наклоняется вновь за поцелуем. Но затем отвлекается от него, привстав на коленях над Санзу и расстёгивая ширинку брюк. Санзу занимается тем же. Майки. М-а-й-к-и. Как вкусно. Как мороженое с шоколадной крошкой в детстве. Как солнечный луч, пробивающийся сквозь тень плотной шторы. Как счастливый день детства. Майки наклоняется за поцелуем, обнимая Санзу за шею, а Харучиё совокупляет их члены друг с другом и начинает водить рукой от основания к головке. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Побыстрее. Нет, чуть помедленнее. Майки дрожит. Манджиро стонет в ухо, опаляет своим горячим дыханием, завлекает в поцелуй, и Санзу, кажется, задыхается от переизбытка чувств, потому что Манджиро, черт возьми, принадлежит ему хотя бы в данный момент времени. Кто-то стучится в ванную комнату со всей дури, да что ему, черт возьми, вообще надо. Плевать вообще, Санзу слышит, как Майки скулит ему в ухо, пока Санзу дрочит им двоим. Ему хорошо, если Манджиро хорошо, на другого у него не вставало, и это большая проблема. Майки, Майки, Майки, он пьяный и румяный, его губы со вкусом конфетки «барбариска», может быть, их обсосать или вовсе съесть? Санзу кончает, и Майки за ним. Ох, черт, они забыли хотя бы футболки снять в порыве своих подростковых чувств, так что это тоже проблема, но Харучиё в целом плевать, потому что в момент оргазма Майки стонет продолжительно, а потом дышит прерывисто, и вовлекает в поцелуй. Еще чуть-чуть, и Санзу сожрет его губы. Они отмывают руки Харучиё в ванной, пытаются помыть свои члены, не намочив одежду, но не получается, так что они немного мокрые, и Майки смеется. — Как-то не получилось у нас по-человечески не намочить одежду, — усмехается. — Хотя знаешь, я кое-что придумал. Пойдем со мной! Улыбка Майки заставляет Санзу растечься по полу лужей въедливого бензина. Они поправляют дрожащими руками друг другу одежду и выбегают из ванной. Тот, кто стучался все это время, был Такемичи. Что ему снова надо? Что ему, блять, надо?! Ярость молнией пробивает висок Санзу, он оборачивается, встречаясь с Такемичи и его тупым непонятливым взглядом, но Майки увлекает его вниз по лестнице. Внизу бассейн, про который все благополучно забыли, изрядно напившись, но это даже лучше, потому что этот бассейн теперь принадлежит им. — Давай, на счет три, — говорит Майки, все еще держа Санзу за руку, — раз, два, три! Они взмахивают сомкнутыми и свободными руками и прыгают в бассейн, встречаясь с прохладной бодрящей водой. Лицо румяное обдает холодом — это приятное чувство. Они выныривают из бассейна и ловят друг друга руками, а затем целуются. Ох, в одежде, в бассейне холодном, всеми забытом, Санзу целуется с Майки, и это, кажется, все, о чем он мог мечтать. Но что-то не сходится. Внутри какой-то надлом, ярость не исчезла, она еще жива и теплится внутри, ждет своего часа как спящий дракон. Поцелуй мокрый, страстный, Майки такой хороший, такой светлый, но темный, поэтому он со всеми, но и с Санзу. Если бы он не был темным, он бы никогда не стал целоваться с Харучиё и прыгать с ним в бассейн. Майки никогда бы не заметил Санзу. Не сходится, какая-то шестеренка выпала. Черт возьми, как же бесит. Майки как всегда неожиданно хочет спать, так что задача Санзу обеспечить ему самый лучший и комфортный сон. Он отводит его, уже сонного, в одну из незанятых комнат и раздевает, чтобы уложить в теплую постель. Накрывает одеялом. — А ты? — в полусне произносит Майки. — Мне нужно закончить одно дело, — чуть улыбается Санзу и целует его в лоб, как мама ребенка перед сном. — Дело? — Санзу знает, что Майки почти спит. — Не надо, пойдем спать, раздевайся. У Майки закрываются глаза. — Не волнуйся, скоро приду. Санзу закрывает дверь в комнату, достает блистер из кармана и выуживает марку со смайликом на ней. Кладет на язык. Через считанные минуты наступает эффект. В кладовке Санзу находит топор. Ах, Такемичи и Доракен уже заснули, это хорошо. Так даже легче.