В плену

Хорош писать, что я в Афганистане, в плену, героя вдруг в себе открыл, и потому трудился неустанно и выбрался из чёртовой норы. Я там в себе не открывал героя, героем быть тогда я не хотел. Я просто был — как вам сказать? — расстроен возможностью подохнуть в темноте, мучительно, болезненно, бесславно; а до того — бояться и трястись, что вырвут ногти, вывернут суставы. Железу невозможно кровь пустить, и потому хотел я быть железным — хотя они не тронули мне рук, но не стеснялись бить, душить и резать, и, словно звери, чуяли испуг. Как будто было мало коновалов, что мне расковыряли в мясо грудь — а все осколки так и не достали, мне и без пыток было не вздохнуть, когда они могли проникнуть в сердце. Героям, говорят, себя не жаль. Как капитану Роджерсу — им в детстве насквозь мне папа уши прожужжал. А я вот, дорогие журналисты, себя в плену жалел и день и ночь — и потому я с Инсеном так быстро придумал способ сам себе помочь. ...Я, верно, сделал первый шаг героя в тот миг, когда увидел снова свет — и понял вдруг: я дома буду вскоре, а Инсена на этом свете нет. И, с бургером усевшись перед вами, — шатнулась подо мной земная твердь, бывает, если долго голодали, — я разучился вдруг себя жалеть. Поэтому серьёзно совершенно я вас прошу: не надо больше лжи. Герой во мне родился после плена. В плену я малодушно жаждал жить.