Толкование сна

Все нужные вещи и документы уже лежали в моём чёрном рюкзаке, который я таскаю с собой не один год. Собирать многое не пришлось, надолго там оставаться мы не собирались. Правда, из-за билетов я ощущал себя не по себе. Феликс настоял на том, чтобы их покупал именно он, а те были не из дешёвых. Он прекрасно знал, что я на мели, а Хенджин только поддакивал, мол, это они вызвались помочь и это они будут оплачивать мою поездку. Благо, они хотя-бы разрешили мне сделать свой вклад в съёмку номера хостела. В свою прошлую квартиру я не зайду даже под дулом пистолета, настолько я принципиальный парень. Вырисовывающийся закат солнца в пейзаже за окном подталкивал посмотреть на время. Как я и думал, уже шесть вечера. А это значит, что можно выдвигаться в сторону вокзала. От меня он находился не так далеко, но для достоверности того, что я приеду вовремя, пришлось заказать такси. Парни отзвонились, что уже подъезжают и будут ждать меня на входе. Когда я собирал вещи, я не ощущал волнения или чего-то в этом роде. Наоборот, присутствовало лишь чувство некого опустошения. Я не чувствовал ни радости от ближайшей поездки, ни грусти, а уж тем более не было и страха. Но, как только я отдал плату за проезд на такси и вышел из машины, все те чувства, которые я, казалось бы, заложил в себе в дальний ящик и обещал не трогать его до конца проекта по спасению хёна, вылились в одно мгновение грозным штормом среди тихого и спокойного океана. Под океаном я имею в виду окружение — радостные лица людей украшают вокзал, смеющиеся дети предвкушают поездку. А я, словно загнанный в клетку зверь, стою и трясусь от страха. Люди вокруг кажутся врагами, тошнота подкрадывается в усиленном темпе, а глаза бегают в попытке зациклиться на происходящем вокруг. Мысли разбрасывались то туда, то сюда и не хотели становиться единым целым, не хотели помогать мне выкарабкаться из этой клетки. Перед глазами промелькнул образ Минхо. Раз, два. И мне вспомнились его слова, сказанные совсем недавно: «Знай, я всегда рядом». Именно эти слова помогают мне сейчас отдышаться и наконец услышать то, что меня зовут друзья и пытаются привести в норму. Хенджин в панике носился вокруг меня, не зная, что делать и чем помочь, а Феликс сидел напротив (как оказалось, он посадил меня на бордюр) и хлопал по моему лицу, повторяя моё имя из раза в раз. Он уже видел такое моё состояние и он знает, что в таких случаях нужно делать, по его словам, главное не паниковать и дать мне время посидеть отдышаться. Своими глазами я чётко сфокусировался на лице Ликса и приводил дыхание в порядок. — С тобой всё хорошо? Что-то болит? Что случилось? Ты как? — засы́пал меня вопросами Хван. Феликс приложил указательный палец к своему рту и грозно шикнул, приказывая тому замолчать. Хван сразу же умолк, но крутиться вокруг меня, пытаясь понять, как мне помочь, не перестал. Я всё также сидел, фокусируясь на одном, Ликс в свою очередь предложил мне бутылку прохладной газировки, вынуждая отпить хотя-бы несколько глотков — по его словам, это очень поможет в данном случае. Но я прекрасно знал, что за холодным выражением лица Феликса скрывается сильнейшая паника за меня. Он её никогда не покажет, таков мой друг. Глоток. Два глотка. И становилось в действительности гораздо лучше. Больше не плыл весь окружающий мир, заставляя закрывать от этого явления глаза и погружаться в кромешную тьму, руки не тряслись с предательской силой и, кажется, восстанавливалось дыхание. Это так действует самовнушение от того, что вода мне поможет, или же Ликс что-то туда подсыпал, предположительно, успокоительное? Какая-нибудь там валерьянка что-ли... Не разбираюсь в лекарствах, по правде говоря. В детстве родители держали у себя много шприцов, говорили, мол, это лекарство у них такое. А после я заставал их сидящими на кресле и смотрящими вникуда. И уже в более осознанном возрасте до меня дошло, что это было за состояние такое неописуемое. Лучше бы, конечно, не доходило. Мерзость. Уловив порывы воздуха, которые с лёгкостью оглаживали мои волосы, я наконец смог самостоятельно встать. Воздух ударил в нос и его наконец-то стало по настоящему хватать. Наворачивающий вокруг круги, Хенджин остановился и опёрся двумя руками о свои колени, нагибаясь. — Знатно ты меня испугал, — промолвил он. — Уж прости, — виновато выдавил из себя я. Я не знаю, за что именно я извиняюсь: за то, что мы теперь должны лететь до колеи со скоростью света из-за моей запинки или же за то, что у меня эта самая запинка и случилась. Такое бывает. Эмоции внутри копятся, а после в один нежданный и негаданный момент выливаются из тебя одним потоком. И ты ничего с этим делать не можешь, ты сам виноват в том, что довёл себя до такого состояния, из которого тебе самому уже не выбраться. Такой вот парадокс. Раньше такое случалось всего пару раз. И в оба раза мне счастливилось оказываться рядом с Феликсом. В первый раз, перед походом в начальную школу, тот очень сильно запаниковал и даже расплакался от того, что не знал, как и чем мне может помочь, а то и вовсе, может ли вообще хотя-бы задумываться о том, что смеет помогать. Тогда ещё никто не знал, что это со мной и как это лечится, свалили на единичный случай, нервы, все дела, первый поход в учебное учреждение, ничего серьезного. А вот во второй раз, перед походом в развлекательный центр, где-то было это, помнится мне, в старшей школе, Ликс уже вёл себя поспокойнее, также, как и сегодня, только с более трясущимися руками и дрожащим голосом. На все его уговоры сходить к психиатру, именно к психиатру, а не психологу, потому что второй настроен лишь на разговоры, я отказывался и воротил головой, яро доказывая, что всё в порядке, я нормальный и никаких диагнозов мне не надо. А то ещё и в местную лечебницу затащат дяди с тётями в белых халатиках, так оттуда и выйдешь немым овощем, напичканным таблетками и не сумевшим промямлить даже своё имя. За своими мыслями я и не успел заметить, как мы уже стоим на третьей колеи. Из воспоминаний вытаскивал не тараторящий Хван о чем-то своём, а резко подувший в лицо поток ветра — промчался поезд. Феликс уточнил, что это наш и мы зашли в него своей небольшой, но дружной компанией. Мысли отключились тогда же, когда я шагнул в наше купе. Ватными ногами я забрался на верхнюю полку и, полностью игнорируя друзей, заткнул уши наушниками. Думать сейчас совсем не хотелось, а поток мыслей заглушит лишь музыка. Убегать от самого себя заместо того, чтобы разобраться в своих страхах и мыслях — не лучшее решение. Но я всегда убегаю, всегда прячусь за спиной Ликса и единственное, что я могу — жаловаться на свою никчёмную жизнь. Взглянув на обеспокоенное лицо Хвана, стало даже забавно. Он ведь ещё не привык к тому, что со мной может происходить, это ведь Феликс закалённый. Отвернувшись, я уставился в окно, к которому лежал ногами. Поезд ещё не сдвинулся. А как только звонкий голос из динамиков донёс, что двери закрываются, сердце пропустило удар. Ещё пять часов и я буду стоять на той земле города, в котором вырос и оставил все свое прошлое. Ещё пять часов и я буду немного, но ближе к Минхо. Поезд мчался практически бесшумно, это мне удалось уловить тогда, когда я вышел в туалет. Феликс с Хенджином так и лежали в обнимку после игры в карты на желание. А желание выигравшего Хвана было полежать вот так с Ликсом. Я взглянул на дисплей телефона — половина восьмого. Я вполне успеваю увидеться с хёном. Радостная улыбка появлялась на лице от предвкушения предстоящей встречи. На всей этой ноте радости я улёгся поудобнее, предупредив парней не будить меня ни в коем случае, только если это не наша остановка. Закрыв глаза, я по началу ничего не ощутил. Вокруг была лишь темнота и ни единого звука, ни единого упоминания существования чего-либо живого на этой планете. Кромешная тьма заслонила собою всё до единого, от чего глазам становилось больно и непривычно. По телу прошёлся холодок, а в глаза резко ударил яркий свет солнца на ясном небе. Я уже не задавал себе вопросов, по типу «где я?», я просто смиренно ждал продолжение. То, что кажется всем остальным странным для меня перестало иметь какой-либо вес ещё тогда, когда я впервые встретил Минхо. Казалось, что я парю в воздухе и стою посреди неба, на которое так часто засматриваюсь с детства. Оно всегда манило своей загадочностью, а сейчас я прямиком на нём. Но продлилось это не долго. Вокруг начинали вырисовываться деревья, кусты, а за ними небольшая и узкая тропинка. До жути знакомая крыша начала появляться передо мной, а следом и остаток дома. Во дворе домика, прямо передо мной, появилась высокая яблоня. И я узнал эту яблоню. Я узнал этот домик, тропинку, крышу, запахи, которые витали в воздухе. Запах бабушкиного варенья. Малиновое, где-то слышны нотки и клубничного. Я был у своей бабушки. Прямиком у её дома. Что за жестокая игра моего воображения? — Это не игра, юноша, — раздался женский голос из-за моей спины. Я медленно повернулся на звук, ведь и этот голос показался мне знакомым. Позади меня стояла старушка с тростью в руках. Поседевшие волосы покрывали худые плечи, а глаза были такие же голубые, как и небо над нами. Я её помнил. — Вы же та старушка, которая появилась возле магазина с магическими атрибутами? Вопрос я задал для вежливости, ведь это точно была она и никто иной. — Ты прав, — ответила она мне, улыбнувшись. От этой улыбки прошлась дрожь по всему телу. Это не был испуг, прежде я не испытывал такого чувства, как от улыбки этой старушки. Это было чувство... Опасности? Чего-то, что невозможно миновать? Она и раньше не казалась мне сильно доброй персоной, а сейчас я и вовсе запутался в понятии добра и зла. — Помнишь этот дом? — она плавно указала рукой в сторону бабушкиного домика. Я коротко кивнул. А в голове начали всплывать воспоминания о том, как хорошо было, когда мы вместе проводили здесь время. Как я игрался с Феликсом и соседским котом, как сбегал к бабушке от родителей в ещё таком юном возрасте, что я и знать не должен был о том, что такое алкоголь и наркоманы. По пути меня иногда ловила полиция, ведь не каждый день у них в районе бегает ребенок посреди ночи. Я каждый раз им называл адрес бабушки и говорил, что вышел погладить кота и заблудился. Так я добирался до бабушкиного дома быстрее, чем пешком. А та перестала удивляться моим появлениям и только понимающе кивала, разрешая мне остаться у себя переночевать. Передо мной пробежал маленький мальчишка в футболке и шортах, весь в синяках, но с улыбкой на лице. Мальчишка ловко залез на яблоню передо мной и укусил сорванное яблоко зубами, которых почти не было из-за того, что те менялись. Это был я. Я перевёл взгляд от себя маленького на дверной проем, где стояла пожилая женщина. — Бабушка... — одними губами сказал я, а глаза защипали слезы. Руки предательски затряслись, а я, не веря своим глазам, медленно подошёл поближе, чтобы рассмотреть бабушку. Рука сама собой потянулась, чтобы её коснуться, но в итоге прошла просто сквозь неё. — Это твои воспоминания. Сейчас все по-другому, ты не можешь ничего менять. Мы с тобой можем просто наблюдать со стороны, — говорила старушка, всё также стоя возле яблони, а я слышал всё настолько четко, словно та стояла передо мной. Я подошёл обратно к яблоне, туда, где и появился. — Что всё это значит? — незамедлительно спросил я, вглядываясь в лицо маленькому себе на яблоне. Ответа не последовало. Взамен словам она просто направилась внутрь дома, а на веранде уже никого не стояло. Внутри всё было в точности также, как я и помнил. Старый потрёпанный временем и котами диван стоял посреди гостиной, рядом с ним не менее старый, но такой родной журнальный столик с книгами Стивена Кинга, которые так любила читать бабуля, ведь те, по её словам, напоминали ей о дедушке. Кажется, из-за книг этого автора они и познакомились. Поспорили, какая его книга лучше, так и сошлись. Со времён смерти дедушки она читала только книги Стивена Кинга. Множество фотографий находились на стене, подвешенных в рамочке, на них был и я, и мои родители, больше всего, конечно, было фотографий дедушки и моей мамы. Вот маленькая мама улыбается и держит в руках леденцы, а вот она с серьезным видом сидит над учебниками первого класса. Чем дальше смотришь на фотографии, тем больше узнаёшь подробностей жизни ее дочери и по совместительству моей матери. С каждой фотографией она становилась всё взрослее, а после стена закончилась, как и счастливые фотографии. Тогда-то моя мать и сошлась с моим отцом. Я заходил по следам старушки, которая вела меня за собой. От вида всего этого, сердце сжималось от боли, а эмоции становились не такими, которые можно было бы описать обычными словами. Сначала тебе не хватает воздуха, а потом ты не можешь отвести взгляд от памятных вещей. Чем дальше в дом мы заходили, тем больше я пропитывался той самой теплой и яркой атмосферой этого места. Я хотел бы навечно остаться здесь и просто сидеть, читая книги в кресле-качалке и слушая свой детский смех. Но атмосфера вмиг разрушилась, когда мы дошли до моей бабушки. Она обеспокоенно говорила с кем-то по старому телефону и руки её, кажется, дрожали. Этими же руками она достала таблетки и, не запивая, глотнула три штуки. Я догадался — успокоительные. — Я ни в коем случае не позволю вам сделать это с моим внуком! — повысила голос бабушка, но так, чтобы, как я понял, маленький я этого не услышал. Что она имеет в виду? Такого я точно не помнил. Я вопросительно посмотрел на старушку, которая привела меня сюда, отказываясь верить в услышанное. — Это правда было. Я просто показываю тебе твою жизнь немного не с той яркой и доброй стороны, с которой ты видел её в своих воспоминаниях. После этих слов старушки мы переместились в уже совсем другое место. Этим местом был мой с родителями дом. Мы стояли посреди холла в мрачной атмосфере и воздухе, пропитанном запахом табака и алкоголя. В углу комнаты, на угловом сером диване, сидела моя мать, держа сигарету в зубах. Рядом с ней сидел и отец, а напротив них — бабушка. Этого я тоже не припоминаю. Насколько я помнил, бабушка всегда отказывалась навещать родителей и не приходила в наш дом, как и те отказывались приходить в её. Комнату украшали лишь редкие фотографии на стенах, которые только давали посторонним видимость того, что здесь живёт счастливая и ни в чем не отказывающая себе семья. Но лишь я и бабушка знали обратную сторону всех этих фотографий с измученными, натянутыми улыбками на лицах изображенных на них родителей. Они никогда не были счастливы вместе, они никогда не были счастливы в том, что у них есть собственный сын. С ними и я никогда не был счастлив. Заходя в этот дом, я забывал, что такое человеческие чувства и что такое искренняя улыбка. — Может, вы наконец разберётесь с этим? — требовательно спросила моя бабушка, выкладывая на стол бумажки. Я присмотрелся в написанное — это были письма с угрозами за неуплату кредитов и долгов. — К чёрту, что они нам сделают? Только запугивать и могут, а на деле трусы, — усмехнулась мама. — Идиотка, это всё из-за тебя! — замахнулся на неё отец, от чего та содрогнулась. — Тише! — сказала бабуля и ударила стопкой писем по лицу. — Они угрожают Джисоном. Сколько ещё вы собираетесь иметь дело с такими бандитами? Сколько ещё вас будут держать их наркотики? Отец презрительно посмотрел в сторону бабушки, а мать закатила глаза. Угрожают мной? Родители были связаны с какой-то бандой? Нет, я и раньше догадывался, ведь, как ещё они могли бы доставать наркоту так открыто. Но я никогда и догадываться не мог, что из-за этого родителям будут угрожать их собственным сыном. Ещё больше — бабушке. Как они вообще на нее вышли? И будто услышав мои мысли, бабушка подала голос: — Какие же вы трусы. Даже оставили в банках мой номер телефона, от чего они каждый день мне названивают и вымогают нереальную сумму денег. Вы бы знали, насколько сильно я не поверила своим старым и дряхлым ушам, когда услышала то, сколько вы задолжали! Ответы на мои вопросы появляются один за другим, но вопросов от этого меньше не становится. Голова шла кругом только лишь от одной мысли о том, сколько же всего от меня скрывали. И самое главное, скрывали тогда, когда моя, не их, жизнь была под угрозой. Эти чёртовы бандиты угрожали им маленьким ребёнком, а им было плевать, всем, кроме бабушки. Она отчаянно и до последнего вздоха боролась за то, чтобы защитить меня. Пейзаж менялся и перестраивалось место, в котором мы находились. Это был вновь домик бабушки, только вот на улице уже был далеко не день. Единственным источником света была луна над головой и вечно мигающий уличный фонарь. В этот раз мы стояли не во дворе, а напротив самого дома. Входную дверь подсвечивал тот самый фонарь, а рядом с ней я заметил несколько силуэтов, чьи лица разглядеть в такой темноте не мог. Кто эти люди и что они забыли возле дома бабушки в такое позднее время? В голове начали строиться подозрения и я молился, чтобы они не подтвердились. Но это было то, о чем я думал. Мужчины, как я сумел разглядеть, позвонили в дверной звонок, но ответа не последовало. После этого они начали тарабанить в дверь, выкрикивая имя моей бабушки и гору мата, посвященного ей же. — «Только не открывай им, я прошу!» — пронеслось в моих мыслях, но подсознательно я уже понимал, что будет дальше. Но я и подозревать не мог, что это будет то, о чем я старался забыть всю свою жизнь. — Тащите канистры! — приказал мужчина у двери бабушки стальным голосом людям, сидящим в грузовике на дороге. — Нет! — выкрикнул я в пустоту. Они меня не услышат, сколько бы я не кричал. Они не почувствуют, сколько бы я не пытался оттащить их. — Только не это... — прошептал я, сглатывая застывший в горле комок. А самое досадное из всего было лишь то, что я ничего не мог сделать, пока мужчина разливали канистры с бензином по периметру дома. Бабушка тогда спала. Я это точно знаю. Этот случай записали, как обычную неаккуратность с плитой. Старушка легла спать, забыв выключить газовую плиту, а штора, которая развивалась от ветра из-за открытого окна попала прямиком в огонь. Но то, что я сейчас видел не было ни плитой, ни шторой. Это были те самые люди, которые угрожали моей смертью бабушке с родителями за неоплаченные долги. Лучше бы и вправду умер именно я! Чёрт, почему бабушка? Почему мои родители не додумались просто отдать меня им, тогда бабушка бы не пострадала! Во всем виновато мое существование — лишь благодаря ему они могли так смело манипулировать бабушкой. Я упал на колени, пряча глаза в дрожащих руках. Слезы текли без остановки, а единственное, что я хотел — кричать. Кричать от беспомощности и своей же слабости, от своего появления на этот свет. Яркое пламя огня отражалось горечью в моих глазах. Я чувствовал то, как сгорают абсолютно все воспоминания, как сгорает моё детство, я слышал, как трескается древесина, как выбиваются стекла. Где-то там внутри беспомощно спит бабушка, у которой проблемы с обонянием и которая явно не почувствовала запах дыма. Где-то там сгорают все фотографии и книги, которыми так дорожила бабушка и которыми не успел начать дорожить я. — Хочешь поставить всё на свои места? — раздался голос старушки. Дом бабушки исчез, как и огонь, охвативший всё. Вокруг снова ничего не стало, но я больше не стоял в кромешной тьме, я стоял в полностью белой комнате с одним столиком и двумя стульями напротив друг друга, такими же белыми, как и чайный сервиз на нём. Старушка уселась на одно из стульев, жестом приглашая и меня. Я без лишних вопросов, полностью опустошенный от происходящего, уселся на стул. Старые руки аккуратно взяли чайничек с чаем и разлили по чашкам. — Что вы имели в виду под "поставить все на свои места"? Она отпила глоток из чашки, прикрывая глаза. — Хочешь помочь Минхо? — старуха сказала это и приоткрыла один глаз, смотря на мою реакцию. — Конечно хочу! — не раздумывая, ответил я. На лице старухи нарисовалась ухмылка. Она знала мой ответ заранее. Издевается? — Отдай мне свою жизнь в обмен на его спасение. — Что? На секунду показалось, что моё сердце остановилось. Звуки прекратили существование, а я, казалось, вновь окунулся в тьму. — Там, возле горящего дома своей бабушки, ты подумал, что лучше бы они убили тебя. Всё встанет на свои места, ты так не думаешь? — Подождите! — я уставился на неё круглыми от страха глазами. — Вы хотите сказать, что можете спасти Минхо, если я умру? Что за чушь! — Чушь? — меня окинул её строгий взгляд. — Если ты согласишься, я тот час же отправлю тебя в место, где находится твой любимый человек и ты сможешь достать его оттуда целым и невредимым. — Я не согласен, я достану хёна своими усилиями! — Не достанешь. — Почему это? — Скажи мне, юноша... Тебе нравится причинять боль окружающим одним своим присутствием? Твои родители, которые были не рады твоему рождению, твоя бабушка, которая умерла по твоей вине. И наконец Минхо. Именно по твоей вине он сидит там. — Не может быть такого! — выкрикнул я. — Тогда, когда Минхо узнал то, чего знать был не должен, он шёл к директору вашей школы поднять вопрос о буллинге над тобой. Смекаешь? У меня не нашлось слов на этот аргумент. Я не знал этого. Хён это утаил от меня. А если так посудить, он и вовсе не рассказывал мне о том, как все узнал. — Ты хочешь, чтобы ещё один близкий человек умер по твоей вине? — после этих слов, старуха поставила чашку на стол и пристально посмотрела в мои глаза. Хочу ли я? — Я согласен.