Your sparkle

— Вы волнуетесь за меня? Да, сержант? Я всегда это чувствовал. Я молчу. Может, если я буду игнорировать его слова, которые так точно отображают всю суть моих невысказанных слов — он ничего не поймет. Потому что сказать что-либо — это сразу выдать правду. — Почему вы пытаетесь казаться железным? — он продолжает, а я думаю, что Уитт ещё просто не познал жизни. Такой какая она есть: суровой, грязной, готовой утопить тебя в своем же дерьме. — Тебе не бывает одиноко? — он переходит на более неформальный тон, где больше нет места этому «сержант», а я все думаю: и чего же он прицепился. Буду продолжать делать вид, что устал, что мне не интересно. Но парень слишком умён. Слишком проницателен, чтобы не вывести меня на чистую воду. Кто-то сказал бы, что мы знаем друг друга совсем немного, но, знаете, на войне, когда каждая минута спокойствия кажется месяцем, а каждая секунда под вражеским обстрелом — годом… Время здесь течет иначе. Так что, как бы я не хотел признавать, Уитт знает меня слишком хорошо. Возможно даже больше, чем я его, что не могло меня не раздражать. Уитт был для меня волшебником. Загадкой. Такой, которую не хотелось разгадывать, потому что всегда гораздо интереснее не знать что тебя ждёт. — Только с людьми, — отвечаю я. Он отворачивается. Наверно, думает, что с ним мне тоже одиноко, но, честно говоря, я даже не знаю правда ли это. Видимо, да. Потому что, находясь рядом с ним, я чувствую желание оказаться ближе. Чувствую эту странную тягу, от которой сперва хотелось избавиться, а потом — чтобы она никогда не заканчивалась. Но война — это война. Здесь все рано или поздно заканчивается. — Только с людьми… — то ли задумчиво, то ли просто обрабатывая информацию, говорит Уитт. — Ты все ещё веришь в свой прекрасный свет, да? — спрашиваю я. Он молчит. И я думаю: а что, если я ошибаюсь? Вдруг этот парень все же познал жизнь, просто не так как я. Все что знаю я — это война. Война, война, война… Холод, грязь, кровь, пот, крики, страх. Хотел бы я ещё добавить сюда безразличие. Но глядя на своих умирающих солдат в лазарете, я ощущаю сочувствие, желание помочь, исправить. Исправить то, чего не могу. Да и никто не может… — И как тебе это удается? Ты для меня волшебник, — говорю я, озвучивая свои мысли. Самый настоящий волшебник. Который видел мир таким, каким его не видел я: спокойным, свободным и светлым. Все эти слова звучат для меня смешно, ведь это так — красивые эпитеты для написания книг. В реальности же этого не существует. В моей реальности. — Я ещё вижу в тебе искру, — произносит Уитт. Я замираю. Смотрю на него — в его голубые… нет, в зелёные… или все же серые глаза (какая к черту разница). Он смотрит на меня, и я замечаю, что его губы слегка растягиваются в преддверии улыбки. Уитт… Всегда улыбается. Интересно, будет ли он улыбаться, глядя смерти в глаза? Но этого я узнавать не хочу. Пусть себе улыбается и дальше, даря мне такое странное, но приятное тепло. — Искру. Правда? — немного усмехаюсь я. Он подходит, берет плетёное кресло и садится напротив; кладет винтовку на колени и откидывается на спинку. Смотрит куда-то мне за спину слегка витающим в облаках взглядом. Я прислушиваюсь: кто-то из солдат смеётся, кто-то громко разговаривает; Джек, видимо, опять бьёт бутылки. Игра у него такая, что с него взять. — Тебе спокойно? — спрашиваю я. — Прямо сейчас, здесь. Он не сразу переводит на меня взгляд. А когда переводит — я вновь чувствую это приятное напряжение и тягу. — Да, — у Уитта лаконичный ответ. — Как я и сказал, одинокий дом. — Здесь есть я. Не мешаю? — я даже не уверен, пытался ли пошутить. — Ты ведь сказал, что чувствуешь себя одиноко с людьми, — его взгляд такой нежный. Я не влюбленный идиот, но ещё никогда я не видел кого-то более красивого: хоть и с грязью на лице и со слегка сальными прядями волос, спадающими на лоб. — Сказал. Но я спрашиваю о тебе, — отвечаю. — Нет. С тобой я не чувствую себя одиноко, — он вновь немного улыбается, а ещё, видимо, не собирается отводить взгляд. Черт, он будто вынуждает меня сознаться во лжи. Но не будет этого. А Уитт все продолжает смотреть. Да так, что я понимаю: знает он все. Знает, подлец. Я вздыхаю. И думаю… думаю так, будто это чем-то поможет. Будто однажды мои мозги не распластают по холодному камню или взрыхленной земле. Кажется, я отвлекся. Потому что практически пропустил тот момент, когда Уитт наклоняется ближе и подвигает свое кресло. Так я даже вижу небольшие точечки в его радужке. Его рука ложится на мою ногу, и я вижу, что теперь в его глазах заметен страх. Он облизывает губы, даже паникует, но не отстраняется. Мое сердце стучит так, будто я сижу в засаде, а в спину мне дышат гребаные япошки. — Я не умер «ни за что», как ты сказал, — произносит он, не убирая руки с моего колена. — Да. Ты просто не умер. Повезло тебе, — отвечаю я и, кажется, не моргаю. — Но если бы умер, — продолжает он. — Это не было бы «ни за что». Его рука скользит обратно, как будто он хочет ее убрать, но я, внезапно даже для самого себя, перехватываю ее и сжимаю в своей. — Продолжай, — говорю я про наш разговор, но трактовать можно по-разному. — Я бы умер за справедливость. За свою честь, за своих друзей. За мирное будущее, — говорит он, больше не ерзая. — За любовь. Я киваю. Не верю я во все это. Но пусть парень верит во все что он хочет, если от этого перед смертью он будет чувствовать блаженство и видеть свет в конце туннеля. — Ты так не считаешь? — спрашивает он. Его брови немного дергаются, как будто он надеется услышать желаемый ответ, но все равно понимает, что этого не бывать. Я немного грустно улыбаюсь. А затем… А затем я сдаюсь своему желанию ощутить хоть что-то прекрасное на этой мясорубке. Я хочу прикоснуться к чему-то незапятнанному цинизмом, снобизмом. К чему-то светлому… К кому-то светлому. Его губы соленые, сухие, но мне это не важно. Я получил то что хотел: я прикоснулся к тому светлому, чего мне так не хватало. Он кладет руку мне на талию и слегка наклоняет голову. Его ресницы щекочут мне щеку, и я понимаю, что никогда не думал, как от такой мелкой детали может стать так хорошо. Его губы мягкие, а солоноватость начинает казаться мне сладостью. Слегка терпкой, может даже горькой, но все ещё сладкой. Он первый открывает глаза и отодвигается. Вновь смотрит мне в глаза. Что в них вообще можно найти? Что ему так интересно? Ответа я не знаю и что-то мне подсказывает — так и не узнаю. Но Уитт улыбается. И глядя на это улыбку, на эти губы, я вновь ощущаю их мягкость. Кажется, этого я больше никогда не забуду. Как и его улыбку. *** Я не забыл. Конечно, не забыл… Но хоронить его слишком больно. Пускай все что от него осталось — это каска и винтовка. Все понимали, что японцев было слишком много. А Уитт… Уитт умер за то, за что и хотел. — Где же теперь твоя искра? — тихо говорю я, когда все уже разошлись. Я задаю этот вопрос нам обоим. Куда подевалась моя искра, которую он во мне нашел? Куда запропастилась его искра, которая освещала мне путь? Больно, чертовски больно. Не так как от огнестрельного ранения. Эта боль глубже, она одновременно и ноющая, и режущая, и колющая. Но от нее нет обезболивающего. Сколько бы морфина ты не принял — это не поможет. Если и был во мне какой-то свет, который Уитт увидел во мне, то он умер вместе с ним. Я никогда не верил в чудо, да вообще ни во что светлое не верил, пока не появился он. Но я уверовал в него. И уверую вновь, только если вновь увижу его глаза… Один взгляд, Уитт, и моя жизнь — твоя. Один взгляд, Уитт… Но, наверно, я прошу много, прошу нереального. Я прикрываю глаза, чувствуя, как внутри начинает расти дыра размером побольше от любого Браунинга, и слышу… Слышу, как кто-то суетится у реки, говоря про срочную помощь, врача… Мне все равно, уже все равно. Но вдруг кто-то из моих ребят произносит твое имя… Я вздрагиваю, оборачиваюсь… Вижу тебя и бегу так быстро, как не бегал ещё никогда. Ты задыхаешься, лёгкое пробито, кровь течет у тебя изо рта. Ты вот-вот захлебнешься и никакой улыбки не видно на твоем лице. — Уитт, все хорошо, — говорю я тебе, все ещё стараясь думать о том, что ты мертв. Потому что потерять тебя во второй раз я просто не могу. — Все хорошо. Ты реагируешь на меня, но твой взгляд так затуманен, что ты смотришь куда-то сквозь. — Уитт! *** Я сижу у твоей койки с закрытыми глазами. Тебя стабилизировали и впихнули тебе в рот какую-то штуку. Больно наверно… Мысли мои мечутся из одного уголка черепушки в другой. Выживешь ли, очнёшься ли, смогу ли я вновь почувствовать вкус твоих губ? И будут ли они на этот раз отдавать привкусом металла? Надеюсь, нет. Открываю глаза, а ты будто спишь. Спишь ли? Не пропустил ли я твой последний вздох и момент, когда жизнь покинула твое тело? Интересно, есть ли жизнь после смерти? Всегда задавался этим вопросом. Легче верить, что есть, что кто-то там наверху спасет нас, если мы будем много молиться. Волшебство, не иначе. Вдруг слышу жуткий звук: ты пытаешься дышать, но трубка задевает горло, больно царапая его. Твои глаза широко открыты, тебе страшно. Но я здесь. Рядом с тобой. — Все хорошо, — говорю и беру за руку, нежно (насколько умею), поглаживаю поверх покрытых коркой ссадин. Ты дрожишь, я тоже: оба от страха. И я лишь мечтаю вновь увидеть твою улыбку, а ещё стереть эти слезы из твоих глаз. Врач прибывает не слишком быстро, но судя по его выражению лица, все будет хорошо. — Все будет хорошо, — говорю и теперь улыбаюсь уже я. Не ты. О Уитт… Что же ты наделал. Умер за любовь? За друзей, за справедливость? Зачем все это было… Зачем. Ты так крепко сжимаешь мою руку, что я пугаюсь, как бы тебе не стало хуже. — Что? Ты показываешь на клочок бумаги, и я все понимаю. Уитт пишет так усердно; каждая буква даётся ему тяжело, каждый крючок, каждая завитушка… Я смотрю на пожелтевшую бумажку и стискиваю зубы. «Я все так же вижу в тебе искру». Перевожу взгляд, а ты улыбаешься. И плевать тебе на трубку. Ты улыбаешься.