Делиться

— Мадара, — на стол перед ним резко опустилась бутылка; с характерным звуком удара стекла о дерево, и содержимое ее было более, чем ясно, — свали, а? Имя — плевок из звуков, заставляющий губы исказиться в надменной ухмылке. Вот так выдавить его имя не мог никто, а поэтому и взгляд пришлось поднять такой, чтобы сомнений не осталось — все взаимно. Взаимнее некуда, все как у самых дорогих людей: как у старых супругов, ненавидящих друг друга, как у проклятых, которым не разойтись, как у недругов, посаженных в одну банку, стравленных, не имеющих даже возможности покусать, только ядом плеваться по очереди, надеясь, что попадет на рану поглубже. Он давно перестал звать его иначе как по имени (либо многозначительно он, кривя лицо), поэтому Мадаре с горестью пришлось признать: в немилости только он сам, а вовсе не его проклятый клан, именно Мадара, но никак не Учиха. И пусть он там такая значимая фигура, но Учихи заняли гораздо большее место в сердце Сенджу. В их, его, квартале Сенджу мелькал часто. Слишком часто и слишком не скрытно, чтобы его можно было уличить в диверсии, слежке и чем бы то ни было еще очерняющем. Никто подобного и не мыслил, клан встречал его с распростертыми объятиями, как родного: мужчины — как дальнего племянника, славного воина, юноши — как давнего друга, а женщины так и вовсе встречали яркими улыбками, а провожали многозначительными взглядами. И вмиг забывались все обиды недавнего прошлого, потому как непривычно веселый Сенджу с шутками и колкостями выглядел еще и диковинкой в их темноволосом клане. Конечно, как не хотелось возразить, но годы трепетного, до безумия старательного сохранения шарингана внутри клана не прошли бесследно. Таких как Сенджу среди них не было, но Мадара бы предпочел видеть его каждый день как редкую зверушку, в клетке и на привязи, с табличкой «не дразнить и не кормить», чем хотя бы раз в неделю, но веселящимся в квартале Учих, распивающим тамошнее сакэ и обсиживающим тамошние верандочки. И все-таки девушкам он нравился очень, а некоторой — особенно. Молоденькая Мегуми густо румянилась от его взгляда, а он так трепетно и нежно ее обхаживал со всех сторон, что у Мадары от подобной наглости лезли глаза на лоб. И на месте ее брата он бы насторожился и подумал бы дважды, трижды, прежде чем отпускать сестру с таким. Мегуми бы не то что младшего брата, она и самого Мадару не послушала, вертанула бы хвостом, с надменным «не ваше дело» и ушла бы показательно, качая бедрами, и шла бы, конечно, прямиком к своему назойливому ухажеру. А Мадара не нянька, Мадара глава клана и Мадаре плевать на Мегуми, которую он хоть и знал с детства, но никогда особенно не жаловал. Она была младше и вот Изуне бы сгодилась в жены, и быть может так бы и произошло бы, и вот только тогда глаз бы радовался, глядя на нее. Нет, не в ней проблема, Мадару просто раздражал Сенджу. Именно этот Сенджу. Потому что с Хаширамой они ладили хорошо. Младшенький же, капризный невыносимо и вредный бесконечно, влезал и сюда, не давая Мадаре спокойно жить. И Мадара понимал, что тот делает все назло, Хашираму у него отнимает на зло, потому что Мадара ведется, потому что Мадара бесится, но молчит, молчит, потому что сказать-то нечего. А Хаширама, счастливый глупец, ничего и никого не замечает, только, улыбаясь, хлопает внезапно зашедшего брата по плечу и предлагает остаться. Тобирама скалится, будто бы брату в ответ, но Мадара знает, что Хашираме он улыбается не так. Так он улыбается только торжествуя, празднуя свою мелкую победу над Мадарой. А Мадара улыбается так любезно, что видны неровные клычки, а потом проливает совершенно случайно на Тобираму кипяток, но радуется так, будто все прошло по плану. Хаширама этого подлеца-подхалима обожал и баловал несмотря на то, что тому третий десяток; а Мадара только зубами скрипел, надеясь перетерпеть и переиграть, потому что ну рано или поздно, ну должно было ему надоесть так издеваться над ним. Но Тобираме не надоедало, у него детства оказалось столько там, где не нужно, что Мадаре не пересидеть, не пересилить. Тобирама все больше походил на противную, визгливую и лохматую, но очень любимую собачонку, которая Мадару за щиколотки кусала, а перед Хаширамой вставала на задние лапки и прыгала, выпрашивая похвалу и лакомство. И Хаширама трепал эту гадость, хвалил и любил. Мадара эту псину лучше б утопил или прибил, потому что влачила она исключительно жалкое существование, еще и раздражала, доводила до белого каления и глазного тика. И Мадара тоже повелся, тоже начал ему портить жизнь искренне и намеренно. Клин клином вышибают, но даже если нет, он хотя бы получит удовольствие. Он Хашираме начал намекать настойчиво, намекать горестно и несчастно, что ему, Мадаре, нужно поговорить с ним близко-близко, без лишних людей, а младший братик-то как раз самый что ни на есть лишний. И вот уже Хаширама, взволнованный, мчался к нему безо всяких там Тобирам, которые честно-честно не помешают. Потому что теперь помешают, потому что прости, но это личное, потому что нам нужно поговорить вдвоем. И вот улыбка уже торжествует на лице Мадары, а перед лицом Тобирамы хлопает дверь. Наверное, Тобирама был прав, когда называл его негодяем и дрянью, но в этот момент было приятно и радостно, ведь Тобирама глазами непонимающе хлопал и рот раскрывал без слов: их и не находилось. И выглядел он таким смешным, обескураженным дурачком, что хотелось искренне расхохотаться. Жениться на Мегуми было бы вершиной его мести, сладкой и желанной, ведь он глава клана, он сильный, почти живое божество, и самому достопочтенному хокаге ровня, к тому же свой, а не какой-то там Сенджу. Как бы не были все в восторге от речей и улыбок необычного Тобирамы, предпочтение любой отдаст ему, Мадаре. У него оставались еще рабочие тормоза, стоп-кран, где-то внутри и совесть, крупицами и частицами, оставалась, но слух разнесся быстро, стремительно по всему кварталу разлетелся, зашел в каждый дом. И Мадара, ухмыляясь, заходил к Мегуми в гости, и родители ее были рады ему, ведь сам глава клана, чем не завидный жених. Мадара готов был поспорить, что девчонка такая же, что пару дней не пройдет, как Мадара-сама раздастся с придыханием, как глазки девичьи состроятся ему и улыбка появится на розовых губах. Но Мегуми была то ли верной, то ли неистово влюбленной, потому как с каждым разом смотрела на него все злее и злее. И злобы было столько, будто бы не человек смотрел, не девушка, а осиротевший голодный и забитый волчонок, у которого отняли кров, готовый в любую секунду кинуться, чтобы глотку перегрызть. А Мадара тепло и ясно улыбался, потому что играл и ему это доставляло нескончаемое удовольствие. И Тобираме он почти услугу оказывал: девчонка-то его любила, не согласилась такого как он променять на Мадару, а кто бы не согласился. Но она гордо вздергивала носик, искоса глядя на гостя и одна была не рада его видеть. Неожиданно и непрошено вошедший Тобирама, смотрел со смесью злобы и горечи на них, потому что он все понял, потому что девушка сначала порывалась к нему мигом кинуться, но смиренно осела, потому что неприлично, потому что так не принято, только взгляд ее сменился на жалобный. Сердце, которого по заверению многих не было, сжалось у Мадары. Девочка была вынужденной жертвой, но стоит привыкать, раз собралась замуж — куда муж, туда и ты. Засомневался все равно: быть может прямо сейчас и прекратить, закончить эту немую сцену и уйти, довольным, но не до конца удовлетворенным. Это был его триумф, поэтому он решил потянуть. Чтобы Сенджу точно все уяснил и запомнил, чтобы свое место знал, чтобы был обязан. Потому что иначе избалованную и изнеженную вседозволенностью собаку не воспитаешь, потому что только из раза в раз можно тыкать носом, словами-то все равно не понимает. И Мадара хотел получше запомнить тот момент, когда его лицо изменилось, улыбка сползла, и запомнить это лицо, на котором застыло поражение. У него дергались жилки на напряженном лице, но он молчал, ведь тут был главным Мадара, а Мадара хотел лишь рассмеяться, чтобы все наконец-то выдохнули спокойно. Поднимаясь, он промурлыкал что-то о его благословении, Тобираму снисходительно похлопал по плечу. Он увернулся, загораживая подругу, она моментально вцепилась в его руку, прижимаясь. А Мадара, уходя, торжествующе хохотал. Тобирама сбавил обороты, и теперь бутылка перед ним была подношением. Была просьбой, унизительной и сокровенной, ведь несмотря на все слова, на его привычный задиристый тон и его ухмылки, он именно просил. Просил оставить его с братом наедине, перед этим задабривал, выпрашивал. Уяснил, что секундное унижение дешевле спокойствия. Мадара бутылку подхватил, ухмылялся, но вышел молча. Все-таки Мегуми бы больше подошла Изуне.