Смерть с тонкими пальцами

Она была белой и хрупкой. Посильнее сожми её запястье и оно треснет. Я её берегла как могла. У неё были бледные красивые губы. Она злилась, когда я ела. Она расцветала, когда я голодала. Часто она не проявляла эмоций совсем, в такие моменты она была особенно красива. Она была со мной везде: в метро, на прогулке и за обеденным столом. Садилась напротив и буравила своими холодными глазами, склоняла голову, не обращая внимания, что редкие белые волосы падают в тарелку. Она вообще старалась тарелки не замечать. Ненадолго она могла пропасть. Наверное, тогда, когда я ела особенно много. Или когда я начинала восстанавливаться от её игр? Без неё становилось пусто и слишком душно. Тревога начинала трясти мои руки, забивать голову ненужными мыслями, выталкивать из тела плач и пищу. Тогда она возвращалась. Обычно её можно было заметить утром, часов в пять. Неторопливо приоткрывала дверь в мою комнату, опиралась на стену, улыбалась. Она только и ждала, когда я позову. Иногда откроешь глаза холодным утром, а она уже тут. Сидит на краю кровати и гладит тебя своими тонкими пальцами по руке. Шепчет что-то под нос, напевает. Я боялась есть и пить при ней. Всегда, когда делала это, она брезгливо отворачивала лицо и бросала: "Только не подходи ко мне после этого". Шепотом, потому что совсем слаба, но от этого её слова обретали особую силу. И я выкидывала еду, порцию за порцией. Пока она внимательно смотрела на меня. Эта внимательность внушала даже большее беспокойство, чем её полное отсутствие. Однажды я заметила за её спиной тонкие, совсем тюлевые крылья. — Что это? — спросила я. — Награда, — совсем неслышно ответила она. Ещё она разрешала причинять себе вред. Сама бы она ко мне никогда не прикоснулась, но нож пододвигала стабильно. Только когда я виновата. Когда я позволяла лишнего. Но я всё ещё любила её. Безответной, зачастую однобокой любовью. — А что ты даёшь мне взамен? — спрашивала я в истерике ночью. За окном хлопьями бесшумно валил снег, пока она тёмным силуэтом стояла у окна. — Я даю только то, что тебе самой нужно, — она оборачивалась, белые волосы очерчивали полукруг, — я даю тебе билет в лучшую жизнь. И я рыдала от этого только сильнее, понимая, что она делает для меня всё, а я для неё только проблемы. Я любила её без остатка, желала её прикосновений. Желала быть с ней до конца дней. Готова была на всё. А потом она ушла. Весенней холодной ночью я не увидела её рядом с собой. Не увидела ни у двери, ни на кухне. Она пропала. И словно с меня сняли железную кольчугу, я наконец смогла вдохнуть полной грудью. Но всё это было уже не то. Я временами вспоминала вкус мяты и горечь таблеток. Лишь изредка расчёсывала шрамы на бёдрах, и совсем нечасто находила свои выпавшие волосы. Иногда находила белые. Её волосы. Их я рвала и выкидывала первыми, без сожаления. Я думала, что избавилась от неё навсегда, но в последние дни начала скучать. Увидев моё неожиданно самовлюблённое цветение, близкие отвернулись от меня с отвращением на лицах. Я не была им ровней. Меня было для них слишком много, я перестала стараться, я смирилась с тем, какая я есть. Для них это слабость, совсем как для неё. Тогда я о ней и вспомнила, когда рыдала с ножом в руке. Я кричала, что виновата, что готова измениться. Она не пришла, а руки были разодраны в кровь. Когда я поняла, что не смогу подняться с пола, а перед глазами встала белая пелена, она пришла. Запустила свои холодные пальцы в мои волосы и поцеловала. А я словно онемела, чувствуя только холод. — Ты не так должна умереть, дорогая. Боже, теперь я смотрела на неё по-другому, снова влюбляясь, снова забывая обо всём кроме неё. — Как? — я почти не размыкала холодные губы. Она вытерла бледной рукой слёзы с моих щёк и улыбнулась. — Как я.