пики. а также спуски.

       Льет дождь; сутки не останавливались, на город медленно спускалась пелена непроглядной темноты, из-за того, что Луны совсем не видно, становится лишь мрачнее. Многие шли быстрым шагом, лишь бы побыстрее добраться до станции метро, до автобусных остановок, бесконечное число зонтов заполнило улицу, по которой шел Донхёк. Его ноги пошатывались, зонт пришлось отдать коллеге, которая часто болела — непозволительно, если кто-то из сотрудников завтра не придет. Непозволительно, если завтра Донхёку придется идти с насморком, но кого бы это волновало.        Холодный город был таким мрачным, суетливым, неспокойным. Сев на лестнице, Донхёк укрыл себя насквозь промокшим пиджаком и опустил голову. Холод доводил его тело до дрожи, он весь взмок, рубашка прилипала к телу. Но, если честно, на это было даже как-то плевать. Люди проходили мимо и вопросительно пялились на него, кто-то даже попытался спросить, всё ли у него в порядке. «На самом деле, все глубоко не в порядке», — хотелось ответить Донхёку. Его рюкзак не был водонепроницаемым, а значит все документы наверняка уже промокли, растеклись важные договоры и подписи. И на это все равно было тоже.        Встать пришлось, нужно было ехать домой, дождь уже не прекратится. Он проходил мимо разных магазинов и все равно не зашел купить себе зонтик. Предполагать, что у него рецидив, как бы осенний, не хотелось. Отрицать факты было сложно, в любом случае, задумываться об этом проливным дождем казалось неправильным. А вдруг, он просто сейчас надумает себе под давлением эмоций. Звонил ЯнЯн, раза три, написал: «Ты ведь не попал под дождь? Могу забрать тебя, если что». Попал, вообще-то, завтра точно будет болеть.        Каждый шаг ему казался тяжелым, наконец-таки он добрался до светофора. Машины быстро разъезжали, желая выбраться из бесконечных пробок. День просто был тяжелым: разразился скандал из-за одной неправильной подписи, хотят провести ряд увольнений, еще и наплаву ведь держаться надо. Красный все еще горел — шестьдесят три, шестьдесят два; минута длилась невыносимо долго. Машины ехали быстро, вокруг слышались разговоры разных офисных работников и все говорят об одном: «В компании кризис, дома бардак, муж изменяет, девушка больше не любит». Шаг.        Один шаг. За ним последует и второй, третий… У него пятьдесят секунд. Что будет, если он бездыханно свалится прямо тут, на пешеходном переходе. Ему кто-нибудь поможет? Шаг…

…

       Солнечный, уже совсем теплый майский день грел, вокруг цвели яблони и пели птицы. Донхёк лежит на теплой траве — мальчишка — улыбается — напевает мамину любимую песню. Вокруг воцарился шум насекомых, с окна кухни тянулся слегка приторный запах ванильного «чего-то»; может, мама решила спечь пирог? Может, блинчики, может булочки. Донхёк приподнимается, а затем опирается об землю локтями и вздыхает. Их маленькая деревня была настолько тихой, что слышно было каждый разговор соседей из их дворов. И там, через пару домов, жил Марк.        Он был старше на год, кажется, ему было семь на тот момент. Донхёк называл его «хёном», но ощущал себя с ним на ровне; Марк сам по себе весь такой простой, с ним хоть гулять и гулять, гонять птиц, забираться на крыши заброшенных домов и купаться на озере без страха утонуть. Прошлым летом они часто срывали яблоки с чужих садов и тайком ели их, поэтому, наверное, Марк для Донхёка круглый год пахнет яблоками. Его дом не видно оттуда, где лежал Донхёк, поэтому ему пришлось немного привстать, а затем на четвереньках проползти чуть дальше. Но что-то было не так.        В какой-то момент, Донхёк понял, что будто бы перестал чувствовать собственного веса, а затем взглянул на землю, что уходила из-под ног. Он завопил: «Мама! Мамочка!», но с каждой секундой все дальше отдалялся, а сердце гулко забилось и страх заполнил его всего. Он попытался схватиться за ветку дерева, но его будто бы тянуло небо за собой, а потому и ветхая ветка с треском сломалась у самого ее начала. Мальчишка почти разрыдался, он осмотрел всех соседей и попытался докричаться до Марка, но никто не вышел. Будто бы вся их деревня в миг опустела. А он был всё дальше и дальше, выше и выше.        Вся сила притяжения будто бы сместилась на небо, он падал в… никуда. Воздух слегка поддерживал его, как бы сохраняя от внезапного падения (если оно возможно). Рядом пролетали и стаи птиц, и огромные облака, ох, как бы хотелось увидеть и самолет. Донхёк уже не кричал, лишь боязливо осматривался, а слезы одна за другой капали, возвращаясь на землю обратно. Из папиных рассказов он помнил, что дальше атмосферы будет космос, а там нет воздуха… Уже слегка виднелась непроглядная темнота, а не синеватое небо; Донхёк не понимал, куда бы ему деться. За кого бы взяться или спрятаться. Как же было страшно, не так, как показывали в мультфильмах… — Донхёк! — вдруг услышал он и посмотрел перед собой, еще несколько раз неверующе похлопав глазами, — Донхёк! — Марк-хён! — вдруг опомнился мальчик, — Марк-хён! Мне страшно, где мы?!        Они оба падали, куда-то в бесконечность, в космос. Почему-то вспоминается вечер, когда они лежали у озера и считали звезды (сбившись, потому что оба не помнили, что было после миллиона. Миллиарды?). Марк протянул ему руки, Донхёк в миг схватился за них, крепко сжимая. Марк не плакал, даже не боялся, он улыбался и говорил: «Не отпускай, Донхёк! Ни за что, не отпускай!». Донхёк судорожно вздыхал, всматриваясь в нарастающую темноту, а затем и на отдаляющуюся землю, но попытался сконцентрировать внимание на Марке. — Не отпущу! И ты, пожалуйста, обещай, что не отпустишь! — прокричал Донхёк, схватившись руками за его локти, подобравшись чуть ближе, — Хён! Я узнал, узнал, что после миллиона! — Что? — рассмеялся Марк, — Нам все равно никогда не сосчитать звезды! — Миллиарды, Марк, после миллиона идет миллиард, — заплакал Донхёк, скривившись, — Почему ты смеешься, мы сейчас разобьемся. — Нет, не разобьемся, не бойся, — вдруг, голос Марка послышался намного чище и спокойнее, будто бы они вели самый обычный диалог, стоя где-то у себя во дворе, а не в полете где-то в стратосфере, — Доверься.        Донхёк выдохнул, но его лицо все еще выражало полный страх. Ему так сильно хотелось домой сейчас, к маме в объятия, к папе на колени, смотреть мультики по телевизору и есть ванильное «что-то». Что же там все-таки было? Пирог? Наверняка да, потому что Донхёк любит пироги. Марк не отводил свой взгляд, заботливый, осторожный. Донхёк шмыгнул и одним движением притянул его еще ближе, стараясь обнять. Получалось как-то странно, но даже сейчас, Марк был весь пропитан запахом яблок, его рубашка пахла стиральным порошком, его домом. — Когда вернемся, пойдем ко мне домой, мама готовит что-то, — прошептал сквозь слезы Донхёк, — Я хочу домой.

…

       Донхёку исполняется шестнадцать, когда они с Марком впервые признаются и пытаются взяться за руки, но не так, как делали всю жизнь. И это казалось таким необычным, руки Марка всегда были холодными, как льдинки, но сегодня они теплые, согревающие. Они всегда держались за руки, всё детство, но сейчас это приобретает новую окраску… Донхёк легко тянется вперед и целует его, осторожно касаясь своими губами чужих, будто Марк сможет разбиться от малейшего касания. Но он не разбивается, напротив, медленно переставляет руки на талию, притягивая ближе.        Марк пахнет яблоками. Марк пахнет домом. Даже когда они занимаются любовью в машине, где-то на берегу озера; даже когда-то целуются на прощание; даже когда… Марк уже вторые сутки не покидает больницу. Даже тогда. — Эй, это просто простуда, вот увидишь, — успокаивающе проговаривает Марк, касаясь ладонью чужой щеки, — Не больше, чем простуда. — При простуде ты бы не был здесь, хён, — шепчет Донхёк и улыбается сквозь слезы, — Скажи правду.        Марк вздыхает и снимает собственные очки, продолжая молчать. Молчит, до тех пор, пока ему не рассказывает его мама, ведь вся деревня уже была пропитана этими разговорами о «больном мальчишке». — Я помню, как мы с тобой включали мультфильмы ночью и засыпали, а на утро нас ругали родители, — шепчет Донхёк, крепче прижимаясь к Марку, — Нам было по десять лет, наверное…       Больничная койка была теплой, хотя Донхёк едва удобно лежал на ней, все же благодаря Марку это было терпимо. Он осторожно поглаживал спину Донхёка, иногда давал знаки, что не уснул. Больно терять кого-то, когда тебе семнадцать, когда ты ребенок. Когда этот «кто-то» — твой любимый человек. — Не оставляй меня, — шепчет Донхёк, утирая слезы, — Обещай, что не оставишь. Я люблю тебя, бесконечно… — Тебе нужно домой. Я останусь, — улыбается Марк. Его руки снова становятся холодными, — Возвращайся. — Хён? Хён, мы должны вернуться вместе! — Марк отодвигается, — Мама готовит пирог, ванильный! — Тебя дома ждут, — их полет приходит к концу, было четкое чувство, будто еще немного и они столкнуться. С космосом, с давлением, с бесконечностью. Донхёк хватался за чужие руки, но с каждой секундой Марк был все дальше и дальше, — Я люблю тебя. Миллиард раз люблю. — Хён! — Донхёк закричал. Он попал в облако, вокруг образовался туман, но он осматривался, всё надеясь отыскать знакомое лицо, услышать этот голос снова. А затем, темнота все же наступает.        Открыв глаза, Донхёк размыто видит комнату, освещенную теплым светом, силуэты, что разом подбегают к нему, слышит какой-то надоедливый писк аппаратов. Едва находит силы, чтобы прошептать: — Я хочу к Марку, — а затем снова проваливается в сон.