Не монстр

Тяжёлым движением кулак обрушился на ободок раковины, практически сломав её. Каменная колонна задрожала под натиском, и Чайлд физически ощутил, как где-то под покрытием глазури всё расходится трещинами. Он не собирался сдерживаться. Тёплый воздух злил его, тёплая кровь на виске злила его, собственное отражение приводило его в неистовство. Он не хотел бы видеть себя сейчас. Изгой Ли Юэ, враг для всех, бесконечная опасность. Чайлд чувствовал себя чудовищем. Даже прощаясь с Люмин и шутя про следующую битву он вовсе не был спокоен. Нечто нервировало его, заставляя вспоминать взгляды. Их взгляды. Чутко контролируемый взгляд Чжун Ли, взгляд Синьоры, будто он какой-то мусор, взгляд Люмин — впервые немного напуганный, удивлённый, но после яростный донельзя. Все они видели в нём только опасность. Чжун Ли использовал его, Синьора использовала его, Люмин... Она наверняка его по меньшей мере ненавидит, потому что такого монстра невозможно любить. Чайлд заставил себя поднять взгляд. Холодные глаза встретили его привычным отсутствием блеска — усталость. Та, которая давным давно въелась в него. Он мерзок. Он любит разве что битвы, ведь это единственное, в чём он хорош. Теперь он не уверен даже в этом. Теперь, будучи несколько... опозоренным? Он предпочёл бы убить или умереть, особенно зная, как другие Предвестники будут глумиться над этой ситуацией. Да, он мог бы, например, убить Люмин. Не важно как. Разозлившись достаточно он мог бы сделать это в самый неожиданный момент, может даже со спины. Но он совершенно не хотел, чтоб она пострадала. Чайлд принял поражение. Чайлд не хочет быть этим монстром, который обращает всех в своих врагов, а у него не выходит иначе. Проскрипев зубами он вытер неприятный алый след на лбу и тихо зарычал. Здесь, в уборной Банка Северного Королевства никого кроме него не было, и он бы разорвал на куски любого, кто осмелился бы войти. — Я не бесчувственный. Звучало как жалкое оправдание. Чайлд, как бы ни старался называть происходящее весельем, но точно знал, что его веселье стоит кому-то жизни. Оно могло стоить жизни Люмин. Оно могло стоить жизни всему Ли Юэ, хотя об этом он не шибко переживал. О да, имея приказ, имея мощь, имея способность он не чувствовал себя виноватым в происходящем. В конце концов, его научили всему, что он знает, и он благодарен за это. Вот только... Он не бесчувственный? Ха-ха, кажется ему плевать, как бы он ни старался. За всю эту яркую короткую жизнь лишь его семья заслужила доверие, лишь они знают вкус милосердия Предвестника. Чайлд мог бы считать себя богом, покровительствующим только избранным. Но как бы громки не были его слова, он воин. Он чёртов воин — он всего-то воин. Солдат необъятной холодной Снежной, которого не так уж трудно заменить. И смысл его существования в битве. В битве, в семье, в битве. Чайлд — это хаос. И он так не хочет приносить этот хаос дорогим людям. Настолько, что забыл о родном доме, удовлетворяясь практически одними письмами. А теперь, смотря на отражение под тёплым жёлтым светом, ему кажется... будто всё это до ужаса бессмысленно. Ему хочется просто быть собой, но ни просто, ни сложно не выходит. Того маленького щербатого Аякса разъела ярость Бездны, того пугливого обычного мальчика в нём убила Скирк. Как будто что-то сломалось, разбилось. Чайлд отвлёкся от мыслей, следя за трещиной, пробежавшей посреди зеркальной поверхности. Его силуэт символично разделился надвое, где с одной стороны блестел Глаз Бога, где с другой в кармашке подальше от взглядов хранился Глаз Порчи. Иногда ему хотелось избавиться от обоих. Снять эту тяжёлую ношу. Однако будучи Предвестником, он имел не так уж много свободы. Всё, о чём он мог мечтать — чтоб хоть кто-то увидел за этой завесой показного высокомерия его самого. И с каждым разом вовсе не получалось сдерживаться, и разглядев жажду битвы в чужих глазах он сам становился этой машиной для убийств. Дикий зверь, играющий с маленьким кроликом, пока тот не умрёт от изнеможения. Всю жизнь Тарталья слышал, что у него отличные данные для такой работы, но когда-то он вовсе не обладал потенциалом. Что бы сказали все эти люди, увидев в нём обычного молодого человека? Они бы смеялись?.. Или, может, любили бы его больше. Привыкнув к своей роли Тарталья почти не обращал внимания на окружающих. Он король сцены, он главный актёр, остальные лишь дополняют его историю. И проиграть Люмин, став героем второго плана, было болезненно. И отчего-то одновременно приятно. Будто часть груза упала с души. Эта битва была слишком весёлой, чтоб жалеть о ней. Люмин слишком хороша, чтоб желать отомстить ей. Они бы могли стать друзьями или даже гораздо ближе. Да, если бы не обстоятельства, возможно... Он пригласил бы её поужинать вдвоём на Бисерном пароме, принёс бы ей букет изящных глазурных лилий, которые своей утончённостью так напоминают её фигурку в белом платье, купил бы ей украшения из лучшего нефрита Ли Юэ. И она бы обязательно согласилась отправиться в бесконечное путешествие, положившись на его силу. Превосходные мечты растаяли прямо на глазах, наполнив их влагой, но Тарталья быстро тряхнул головой. Он не тот, кто будет ронять слёзы из-за таких мелочей. Эта путешественница сделала его совсем слабым. Даже опасаясь его, она всё равно решила выступить против — какая мощь, какая храбрость. Какой злобой горели её глаза в конце концов. И как о нём шептались местные, боязненно и недовольно ища рыжую макушку в толпе, словно подобно яростному призраку он разделается со всеми ними одной незримой атакой. — Я не страшный, я не жестокий, — Тарталья взглянул в собственные глаза вновь. Он заставлял сам себя рассматривать синюю мутную гладь и уговаривал. Но на языке продолжало вертеться угрюмое «я плохой человек». Веря в свои идеалы, он никогда не станет хорошим. Люди никогда не будут по настоящему рады увидеть его, он никогда не получит признания, не пролив ради этого кровь. Оставалось только уговаривать, лгать Тевкру, абстрагироваться от окружающих, чтоб не привязываться слишком сильно. О, как он влюбился в Ли Юэ. Он влюбился в эти живописные виды, влюбился в мудрость и статность Чжун Ли, влюбился в Люмин. Такие чистые светлые эмоции никогда не должны были быть запятнаны его жестокой радостью битвы. Как глазурька сворачивает лепестки от зова войны, так прекрасный цветок в человеческом обличье превращается в бесстрашного война при опасности. Но теперь Тарталья не хотел бы видеть воина. Он не хотел бы быть опасностью, он мечтал быть защитой. Только иногда даже одна вынужденная ошибка стоит многого. — Я не монстр. Тарталья крепко сжал край раковины и, не выдержав, стукнул кулаком по стеклу. Звон. Зеркало моментально рассыпалось на осколки. — Не монстр, — тяжело вдохнув спёртый воздух, он согнулся над раковиной и напрягся в попытках унять дрожь по всему телу. Одновременно и слёзы, и гнев хотели выплеснуться наружу, застряв комом посреди горла, а Тарталья не мог понять, что ему делать дальше. Конечно, скоро он вернётся в Снежную, постарается стереть из памяти ностальгические мысли, но как ему выйти из этой комнаты и посмотреть людям в глаза, если он не может смотреть даже в свои собственные? Ему должно быть стыдно? Ему больно недостаточно? Это то, что он обязан нести через всю жизнь? Эти мысли, почему они в его голове? Всегда так много вопросов, лишь ответ не меняется. Потому что он действительно чудовище. Неважно, чьими руками сделанное. Только этому чудовищу тоже не хватает человечности. — Я заслуживаю любви. Я тоже заслуживаю любви! Тихий стук в дверь заставил Тарталью отвлечься от беспорядка. Он и сам был в беспорядке, пока старался успокоиться, и уж точно не собирался никого терпеть рядом с собой. Даже если в этот грёбанный туалет выстроится очередь из всего города. — Чайлд, всё в порядке?.. Он опешил, услышав знакомый голос таким... встревоженным. Люмин переживала за него. Может услышала, как он кричал. Эта маленькая леди всегда спешит всем на помощь, не разобравшись толком в ситуации. И приглашать её войти в мужскую уборную было бы не слишком вежливым решением. Тарталья пожалел, что разбил единственное зеркало, ведь теперь он не мог взглянуть на себя со стороны. Он быстро утёр глаза, шмыгнул носом и прохладной водой окатил покрасневшее лицо. Этого вряд ли было достаточно, на счастье он не успел разрыдаться так уж сильно. Это не то представление о себе, которое он хотел бы подарить Люмин. После всего он наконец вышел, неуверенно дёрнув ручку, и чуть не врезался в эту маленькую девчушку. Её компаньона не было рядом, и Тарталья радовался хотя бы этому. — Всё нормально? Я слышала, как что-то разбилось, — Люмин протянула руку и нахмурилась. Её пальцы коснулись порезанных костяшек, но она ловко проигнорировала кровь на лбу, причиной которой стала сама же ранее. Чудо-девушка. Сначала бьёт, а потом жалеет. Впрочем, Тарталья ушёл от неё недалеко. — Ты... Зеркало ударил, Чайлд? Тарталья шумно вздохнул. Его взгляд казался теперь крайне мрачным, как бы он ни старался себя успокоить. — Что ты делаешь? — Что я делаю? — непонятливо кинув взгляд куда-то вверх Люмин убрала руку. Она сжала пальцы, чувствуя неприятные следы крови, но ничего больше не сказала на этот счёт. — Да, что ты делаешь? Это забавная игра, если ты собираешься сопереживать мне сейчас. Я прекрасно себя чувствую, — красные глаза Тартальи без труда выдавали его «прекрасно», и всё же он старался принять обычный вид. Он не хотел слушать больше ничего. Никакого лицемерия, никаких людей, которые используют его, с его доверчивостью и волей случая. — Мы обязательно ещё увидимся, не скучай так сильно. В конце концов, он прошёл мимо, просто перенеся собственные чувства на Люмин. Он будет скучать, всё время. И даже не столько по битве, сколько по приятно проведённым вместе денькам. Тёплые дни в Ли Юэ, которые он запомнит надолго. Необычные блюда местной кухни, постоянная борьба с палочками, беготня из-за печатей согласия, стычка с миллелитами и ощущение чужой руки в своей ладони. Как быстро бьётся её сердце, пока идёт погоня. Или как быстро розовеют её щёки, когда её впервые кто-то защитил. Милое зрелище золотых искрящихся глаз, эти надутые щёчки, когда речь заходит о Фатуи, этот спор за информацию и лёгкий испуг на приятном красивом лице. То, как она расслабляется в присутствии Чжун Ли, должно быть шуткой. Тарталья — вот, кто первый стал её героем. — Чайлд, постой, — Люмин прикрикнула, возвращая его из своих мыслей. Хоть она и понимала, что Предвестник не слишком хорошо управляется с гневом, её это больше не пугало. — Я слышала не только звук стекла. Остальное тоже... — Подслушивать нехорошо, принцесса, — он почти что прошипел в ответ. Не так ведут себя настоящие герои, ой не так отвечают «хорошие парни», но он слишком давно отказался от этого титула. — У стен есть уши, разве не так? Вернись, Чайлд. Ты не можешь сбежать от меня, — догнав Тарталью, девушка дёрнула его за запястье, заставив развернуться. Кажется они оба снова начинали злиться, но теперь бой был бы худшим решением. — Почему ты сказал, что тебя никто не любит?..У тебя есть прекрасная семья, они ждут тебя. Тарталья прикрыл глаза и покачал головой. Он редко бывал настолько серьёзным, и он выглядел действительно разбитым. Мысли о семье не только радовали, но и выматывали его. К тому же, это было вовсе не то, о чём он говорил. Единственная любовь, которую он хотел бы заслужить, была романтической, тёплой и уютной, расслабляющей, такой, которая могла бы осчастливить его вдали от дома. И Люмин была той самой, с кем он был готов отправиться в длительное путешествие, хоть на край Тейвата, а может и куда дальше. Однако несмотря на то, что Люмин стояла прямо перед ним, ему было сложно передать всё это словами, особенно сейчас. — Чайлд? — Подожди меня в зале. Он аккуратно освободился от чужой крепкой хватки и вышел из Банка так быстро, словно он тут и не появлялся. Люмин оставалось лишь сесть за столик в зале и терпеливо ждать. Она перебирала салфетки, следила за Екатериной и пыталась ловить чужие разговоры краем уха. Все в этом месте были такими скрытными, так что расслышать что-то дельное не представлялось возможным. Только более громкий голос вывел её из задумчивости, когда Тарталья вернулся. — Заскучала? — Он явно успел подуспокоиться. Поманив девушку пальцем, он завёл её вновь в тупик коридора и, немного замявшись, предложил небольшую бархатную коробочку. Куб бархата раскрылся с щелчком, явив перед взглядом прелестные золотые серьги. Их мягкий медовый блеск так хорошо сочетался бы с глазами Люмин, что Тарталья приметил их уже давно. Он неуверенно склонил голову на бок, всё ещё не придумав внятных объяснений. Если уж Люмин правда переживала за него, то может и не всё потеряно? После прохладного воздуха с улицы думалось гораздо лучше, и Тарталья уже не ощущал себя настолько удручённо. — Чайлд?.. — Это тебе. Я отправляюсь обратно в Снежную и буду рад, если ты примешь их в знак нашей... связи, — специально избежал слова «дружба». Он не хотел бы признавать свои чувства только дружескими. И словно чтоб добить Люмин, он взял себя в руки и закончил: — Ты нравишься мне, как девушка. Это то, о чём я говорил. Даже если мы находимся по разные стороны, я бы всё равно хотел остаться в хороших отношениях, насколько это возможно. Тарталья осторожно протянул коробочку вперёд, чувствуя, как внутри всё сжимается и переворачивается. Впервые он был так не уверен в себе. Однако несмотря на его опасения и растерянный взгляд Люмин, она решительно взяла подарок, и её щёки стали приятного розового оттенка. Девушка смутилась и прижала коробочку к себе. Она и не думала, что будет относиться к Предвестнику двойственно после произошедшего. Ей казалось, что их «отношения» уж точно не могли бы получить даже нормального начала, и она никак не предполагала, что услышит подобные слова. Слегка дрожащей поступью она шагнула навстречу Тарталье, пока в конце концов не уткнулась ему в грудь. Тяжёлая тишина нависла над ними обоими, будто шумом помех вытеснив все мысли из головы. Это тупик для них обоих. Бесполезные и беспощадные признания, которые разве что ненадолго даруют моральное спокойствие. Не в этом мире, где им ещё предстоит противостоять друг другу. — Ты не монстр. Ты хуже, Чайлд, — Люмин обхватила руками чужую спину, совсем забыв, что не так далеко от них шумный зал с кучей людей. Неприятная опустошённость заняла место счастья, что полагалось каждому влюблённому. И Тарталья эту пустоту разделил, сцепив руки на талии девушки. — Ты простой человек. Она помедлила некоторое время, не в состоянии решить, будут ли уместными ещё какие-то слова. Будто вместо того, чтоб чувствовать радость единения, оба их сердца одномоментно разбились, уступив сладкие грёзы реальности. — Но я тоже тебя люблю. Не пиши мне писем.