Часть 17
14 апреля 2024 г., 10:38
Редкая отрада сравнится с ночью, проведённой с женщиной. Вскоре после и отвязного пира, и спокойной трапезы забудется вкус самых изумительных яств. Какой бы буйной ни была пьянка, хмель из головы обязательно улетучится. Пройдёт лихорадочное возбуждение после тяжёлой и опасной охоты, успокоится сердце после лихой скачки на коне. Но после страстной совместной ночи никто из двоих не остаётся таким, каким был прежде.
Мало что в жизни так приятно, как лечь вдвоём в одну постель. И мало что так тяготит душу, как совместное пробуждение. Утром следом за ночью любви никогда не знаешь, что делать, что говорить, потому что всё уже сделано и сказано накануне. Самое верное, что можно предпринять: собраться и уйти, как салага. Если есть куда идти, конечно.
Захару идти было некуда. Он уже дошёл — до края; мысы его добротных, исходивших полмира сапог смотрят в бездну, одно неверное движение, и он сорвётся вниз, и будет этот полёт бесконечным, как сама пропасть.
Он уснул первее, первее и проснулся. Спросонья наткнулся лицом на покоившуюся у него на груди блондинистую макушку. Всю правую часть его тела присвоила себе Ната, приятной тёплой тяжестью придавив руку. Захар оглядел её. В жизни высокая, статная, а в кровати казалась какой-то маленькой. Холмилась под одеялом фигура — похоже на то, как снеговые шапки накрывают вершины горного хребта. На ощупь вся прелестная. Мягко и тепло тем местам, которыми соприкасаются их тела. Она по-хозяйски, с претензией всунула свою длинную, стройную, красивую, голую, бесконечно прекрасную ногу меж его, рукой пересекла его грудь. И держит, не отвалилась от него во сне. Захар лежал не шевелясь, лишь бы не разбудить раньше времени. Думал.
Он старался лишний раз не бередить душу воспоминаниями о былом, но в редкие моменты сознание всё же поддавалось, и мысли уносили его в те времена, к тем людям, которым больше нет места в его жизни. Тот противный дьяк, заправляющий церковным приютом, поди распял бы его за содеянное — блуд, да ещё и с ведьмой! Он тихо усмехнулся, представив, на какое дерьмо бы изошёл мерзкий старик, увидя его сейчас, как скривилась бы его рожа, как затряслась бы козлиная борода. До чего же Захар был рад, когда навсегда распрощался с этой старой церковной крысой! Уже наверняка и нет его, заразы, на свете, и слава богу, коли так — мир только чище без этой вши.
А старик Клещ, его учитель и опытный охотник, приютивший и приведший его, тогда ещё юного несмышлёныша, в ремесло, что бы сделал? За плотскую любовь бы точно не выговорил — его, немногословного, закрытого, в целом любовь что своя, что чужая, не интересовала — ну а узнай, что соблазнила его ведьма? Наверное, крякнул бы с недовольством, зыркнул бы строго, да влепил бы крепкой рукой такую затрещину, от которой бы перед глазами закружились мушки. И правильно бы поступил — не охотничье это дело, с врагом любиться.
Не охотничье, а он, Захар, разве охотник? В прошлом был, но прошлого Захара уже не существует. А коли был, что бы сказал, увидев самого себя в ведьминой кровати?
Додумать эту мысль оказалось не суждено. Пробуждающаяся Ната издала такой тонкий нежный звук, который со сна умеют издавать только молодые женщины, словно мурлыкнула. Приподняла голову — щека, которой прислонялась к его груди, очаровательно розовела, дрожали ресницы, лениво размежались веки. Захар тут же попытался высвободиться, но она, хоть и сонная и заторможенная, разгадала его намерение и поймала в ещё более тесные объятья. Он подчинился.
—Ку-уда соколик полетел?
—Да вставать бы уже пора, — вяло оправдывался он, —Дела по дому делать. Воды хоть принести надо.
Нателла щёлкнула пальцами, и стоявшие у печки вёдра наполнились до краёв. Захар с тупым непониманием дивился на простенькое колдовство. Ранее, с самой осени, как попал в этот дом, вёдрами и коромыслом заведовал только он, и мысли, что вода может появляться сама по себе, даже не возникало. Зачем тогда ходить к реке? На кой ляд Нателла в тот день, когда он показался в её владениях, сидела на берегу? Он же мог её убить… И тогда бы ни за что не познал случившегося с ним счастья.
Ната то ли прочла его мысли, то ли заскучала от того, что он смотрит в сторону. Она тронула его лицо и повернула к себе.
—Наконец-то… — сладко выдохнула она, снова опустив голову ему на грудь.
Захар изо всех сих соображал. Это что же выходит, ей самой давным-давно хотелось с ним лечь? Выжидала самого лучшего момента, чтобы и не спугнуть его, и не отпустить восвояси… Или просто-напросто… приворожила?
Ната умело отвлекла его от бессвязных раздумий — поцеловала под ключицей, добавив очередной след к узору из поцелуев-укусов на груди. Поднялась губами выше, процеловала шею, дошла до края челюсти, потыкалась немного в щёку, мягко водя по коже кончиком носа, а когда он раскрыл навстречу губы, с удовольствием ответила. Захар погладил её тёплые плечи, спину.
—Хорошо же, — с ленивым блаженством то ли сказала, то ли спросила Ната.
—Угу, — так же лениво отозвался он, сам не уверенный в своём ответе.
—Ах-х… с настоящим мужчиной оно всё-таки лучше, — почему-то шёпотом продолжила она.
Он усиленно думал над непонятной фразой. В конце концов сдался и тоже шёпотом спросил:
—Лучше, чем с кем?..
Ната фыркнула, дотянулась до его уха, прикрыла ладошкой, будто кто-то мог их подслушать, и тихо и смешливо произнесла:
—Чем с самой собой.
И прыснула. Захар вздрогнул и сжался — очень щекотно было в том месте, под ухом, от её внезапного смеха.
Несмотря на желание Нателлы и дальше валяться в обнимку, из кровати Захар всё-таки улизнул, сославшись на нужду — только так согласилась отпустить. Когда он наконец выбрался во двор, уже высоко стояло солнце. Ещё можно было насладиться утренней свежестью леса, пока не наступили самые жаркие часы летнего дня. Хорошо было сбрызнуть лицо прохладной водой из рукомойника, переодеться в чистое. После совершения этих нехитрых ритуалов как будто сошёл окончательно морок сна, и получилось думать яснее. Думать-то думалось, только мысли сами были путанны.
Захар ходил по двору, осматривался, искал, чем себя сегодня занять; занять нужно непременно, а не то неспокойный, потревоженный разум на пару с бездельем его уничтожит. И тут как нельзя кстати вспомнился его непревзойдённый учитель. Нет, старик был не горазд давать любовные советы, никогда бы не рассказал, как ухаживать за бабами, или что делать, если — как он сейчас — влип с этой проклятой любовью по уши. Но одно знание, невероятно ценное, Захар впитал и усвоил так же крепко, как методы борьбы с нечистью. Прикинув кое-что в уме и поняв, что план может быть осуществлён, он немедля решительно двинулся в лес.
***
А когда вернулся, дом был подозрительно пуст и тих. Тих не как будто из него все ушли, а словно в нём творится что-то, что твориться не должно. Захар такие вещи чуял быстро — неутерянный охотничий навык. Аккуратно выложив собранное в лесу из подола рубахи на стол, он прокрался ко второй комнате, откуда доносились непонятные звуки. Коли б что-то делала там Нателла, то была бы слышна возня с её волшебными штукенциями, шаги, бурление в котелке на огне, но из спальни раздавался только странный то ли шорох, то ли скрежет. Он заглянул и поразился увиденному. На столе, возле которого всегда работала Ната, у подставки с магической книгой сидела кошка. Холёная на вид: с красивой гладкой светлой шёрсткой средней длины, пушистым хвостом и удивительно тёмными глазами. Породистая как будто. Пока Захар изумлённо таращился, кошка, безмятежно глядевшая в ответ, требовательно и протяжно мяукнула, словно хотела чего-то от него. Он брыськнул, однако нисколько не испугавшаяся кошка мяукнула только громче. Пнул ногой стол — не ушла, зато рассердилась ещё пуще. Свалилась на его голову, противная! Захар швырнул в неё картуз; кошка увернулась, наконец-то спрыгнув со стола, но от него не отстала, завыла совсем невыносимо: "мя-а-а-а, ма-а-ау, ма-а-ау!". И ведь не боится получить пинка, так и лезет под ноги, крутится. Он всё топал и шипел, но животное не унималось. И вдруг Захар догадался. Он присел на корточки, посмотрел кошке в лицо. —Ты что ль? —Мя-а! —Тьфу!.. Чего шалишь? —Мия-а… —Давай назад превращайся. —Мр-ря! — кошка затопала мягкими ножками, запрыгнула на стол, села перед книгой и поводила по ней лапкой. —Ты чего? Я, думаешь, в твоих причудах что-то понимаю? — она выразительно мявкнула и поскребла по книге ещё раз. Страница не переворачивалась, —А-а-а, так вот что. Ну давай, помогу, — он принялся листать страницы. Кошка оглядывала каждую и коротким "мрря" давала понять, что надо листать дальше. Когда нужная страничка наконец-то нашлась, она остановила Захара, с благодарным мурлыканьем потёрлась о его руку и принялась читать. Негромкий хлопок — и Ната в человеческом виде словно вывалилась из пространства, где только что сидела красавица-кошка. —Ох-х!.. — не устояв на ногах, она упала на руки Захару, удачно оказавшемуся рядом, —Ну какой же бред: писать заклинание по превращению в животное в середине книги, а заклинание по обратному превращению в человека — чуть ли не в конце!.. Но получилось ведь! С первого раза!.. —Ты чего это вдруг удумала кудесничать? А если б я не пришёл, чего бы делала? —Ну чего-нибудь бы сделала. А ты-то?! — позабыв радость, внезапно перевела разговор она, —Где шатался, охламон?! —В лесу. —Да ясно, что не по болотам! Ушёл, даже полслова не сказал! А я тут переживать за него должна!.. Распекает его, будто они женаты. Захар моментально распалился. —Чего переживать-то? Я те что, дитё? В стекляшку свою глянула бы, или на хреновину, вон, на эту, — он указал на подвеску, —А теперь горланишь на меня!.. —"В стекля-яшку"!.. "В хреновину глянула"!.. — язвительно передразнила она, —Чем стекляшка поможет, если на тебя медведь али волк кинется?! Забыл, что зимой случилось? Ладно изранен будешь, а если… Я мёртвых воскрешать не умею! Просила же давно, чтобы без меня один далеко не ходил!.. — продолжая ворчать, Ната вышла из комнаты. Ничего, отойдёт, Захар по голосу слышал. И тут дошло — переживает. Угроза дикими зверьми, конечно раздута; так матери попугивают детей бабайками и прочим бредом, лишь бы не потерялись, и делают это, конечно, из беспокойства, любя. Вот и хозяйка его впала во что-то похожее, даром что он ей не ребёнок. —Матерь моя, а это ещё что?! — раздался из проходной комнаты голос Наты. Захар сам едва не позабыл, зачем уходил в лес. На столе он оставил свою "добычу", гору лесных яблок с давно запримеченного в чаще дичка. —А, это. Надо мне. —Зачем? Они же кислые, как я не знаю что. —Сгодятся и такие. —Для чего надо хоть? —Увидишь, — загадочно ответил он.***
Это даже хорошо, что она такой бодрый и дерзкий тон в разговоре взяла — без послепостельных неловкостей, вымученных ужимок. Об этом и многом другом думал Захар, пока занимался яблоками. Их надобно было порезать, удалить несъедобные внутряшки, надавить сока и жмыха. Работы, долгой и кропотливой, предстояло много, и это его радовало. Итак, они свалились вместе в одну постель. Это ещё ничего не значило, уверял он себя. То, что совершается один-единственный раз, считается ошибкой, а ошибки совершают все. Главное — их не повторять, чтоб не получилась закономерность. А чтоб не получилась закономерность, надо избавиться от соблазна. А путь к избавлению от соблазна… вёл прочь из дома. Но что же он, негодяй какой-то вот так дать тигаля?! Перепихнулся и навострил лыжи — всё равно, что попользовался. Она не пастушка бестолковая, чтоб с ней так поступать. Нет, так не годится. Ещё чего доброго нашлёт на его Нателла проклятье — и поделом ему будет — а не нашлёт, так он сам себя заест. Другой выход — остаться — мысленно привёл его к очередной развилке: крепится и не поддаваться соблазну или завязнуть во грехе окончательно. Первое представлялось невозможным; не далее как вчера он решил то же самое, и?.. Второе окончательно сведёт его с ума. Постоянная близость привяжет его к Нателле насовсем — не видать ему боле обычной человеческой жизни. Ему хотелось невозможного — быть с Натой, но быть не здесь, не в лесу. Не по нему такое затворническое существование, не может он без людского окружения, пусть и противны ему в общности своей люди, но так знакомо и понятно жить с ними и так трудно — вдали от них!.. Захар, хоть и любил кутить и отдыхать, по складу своему был человеком деятельным, не праздным лентяем — сказывалось его мужицкое происхождение и беззаботное крестьянское детство. А в лесу какая деятельность? Даже еду добывать себе не требуется. Скоро будет год как он осел под Нателлиным крылом, а всё никак не привыкнет до конца к её быту. А Нателла?.. Она-то чего хочет от него на самом деле? Так, чтобы не скучать одной, она его к себе привязала? Или любовника иметь захотелось? Или ещё чего? Не сомневался Захар в одном — в её искреннем желании улучшить его жизнь у себя. Остальные намерения были ему неведомы. Как жаль, что ему не дано прочесть её мысли!.. Какая же мука — угадывать чужие думы! По её глазам было видно, что в ней тоже случилась перемена. Смотреть она стала как-то заискивающе, по-особенному и мягко, очень мягко. На всё вокруг глядит обыкновенно, а переводит взор на него — и кажется, что тёмные-претёмные глаза её светятся. И уголки губ как будто самую малость приподнимаются, и вообще вся она становится ласковой, даже если сердится. Волевым человеком, как назвала его Ната, он был, волевым и остался, сам вправе решать, как быть дальше. Вон сколько путей: выбирай — не хочу… а ведут все в туманную неизвестность. На что тогда ему воля?! Сплюнуть и растереть её только и можно, волю эту. Давно он, по правде говоря, уже выбор сделал, далеко за спиной оставил тот перекрёсток, определивший его судьбу. И соврал бы сам себе, если бы допустил даже тень сожаления. В голове словно разъяснилось — никогда Захар не думал о себе так чисто и легко. Нет! Все предыдущие мольбы о смирении и следовавшие за ними греховодства — вот что жалко и натужно. Те сожаления о плотском желании были лишь обманом усталого разума, и только сейчас Захар понял, что никогда не будет сокрушаться ни о своей любви, искренней, настоящей, ни о проведённой с Нателлой ночи. Будет страдать в разлуке, будет поедом себя есть за то, что дураком был, но о случившемся ни за что не пожалеет. Что близость "ничего не значит" — враньё, поганое враньё!.. Не вчера случилась эта близость, долгий пришлось проделать путь: от прошлой осени до этого лета, от недоверия до привязанности, от поляны до кровати… "Ошибка"? Смешно! Если и так, то самая лучшая, самая любимая его ошибка. Как он счастлив и как несчастен одновременно! Захар вздохнул и ненадолго бросил возню с дичком. Почесал плечо; ещё одна напасть на него свалилась, раньше не чесалось, а тут вдруг зачесалось. Оглядел усталым взором яблоки и остался недоволен — мало насобирал. Он прихватил лукошко, кликнул Нателле и пошёл за новой партией. На яблоки ушло ещё два следующих дня, и за это время Захар надумал добиться от Наты правды. К ней однажды привела его судьба, от неё и будет зависеть его дальнейшая жизнь — сам он утомился размышлять над тем, как распорядиться своей волей. Может, отыщется сам собой предлог покинуть дом, если окажется, что не мил он ведьме. Горько будет, да, но зато решится дело, развяжется наконец узел на шее. Или же нет… Ну а повод разговориться будет. Он над этим поводом уже третий день потел.***
По прошествии некоторого времени Захар с негодованием обнаружил, что "повод" откладывается. Брага не бродила, вроде всё сделал правильно, а не бродила. Должно быть, кислый недоспелый дичок подвёл. И на природные яблочные дрожжи тоже зря он понадеялся. А без браги ни самогона, ни простенького вина никак не сготовить. Столько возни, и впустую! Ничего, чем можно было бы заменить ингредиенты, у Нателлы, конечно, не было: ни дрожжей, ни сахара, ни даже фруктов сладких. Тару для брожения из домашней утвари кое-как соорудить удалось, и всё. Захар сердился — целых несколько дней прошло в томительном предвкушении скорой пьянки, и тут такое разочарование! Ему позарез надо перетряхнуть душу, а самый доступный способ так обидно уплыл из рук. За это время, казалось, забродил только он сам: ожидание лишь подстёгивало нужду, и он ходил нервный, неспокойный. Будешь тут спокойным! Ната его совсем потрепала: сначала в кровать заманила, потом этот фокус с кошкой, а в другой день, придя домой, Захар обнаружил в комнате на полу змею! Как он струхнул тогда от неожиданности! Но, по счастью, вовремя вспомнил, на что его чудная хозяйка способна. Не было у неё злого умысла кошмарить его, сам он сделался до крайности взвинченным — а потому кровь из носу надо выпить, железно надо. Наблюдавшая его отчаяние Ната предложила помочь, и, на удивление, с ней дело сладилось. Попросив Захара подержать миску с пропавшей брагой, она накрыла его руки своими — от её касания по телу пошёл приятный волнительный трепет — и велела точно представить, что ему требовалось. Так, его мысленными и её магическими усилиями они привычным путём превратили предмет, который у них имелся, в тот, который был нужен. Брага вышла что надо: светлая, в меру горькая, а с ней за готовкой самогона дело не постояло. Ещё через пару дней за ужином на столе оказалась большая почти полная бутыль. Никогда не пробовавшая спиртное Ната с подозрением косилась на выпивку. —Чего это тебя вдруг потянуло? —Соскучился, — сказал он полуправду, разливая самогон в чашки — рюмок у Наты не было и в помине, —Ну, за что выпьем? —Не знаю, — честно пожала плечами Нателла, —Я пью-то первый раз в жизни. —Вот за это и можно! С почином, что ль? — провозгласил он и поспешил чокнуться. Свою порцию Захар выпил махом за один присест. Для первого в жизни самогона, приготовленного из подручных средств, вышло очень даже неплохо. Слегка чувствовался яблочный вкус, спиртной запах резковато бил в нос, но самое главное — хмелёк работал, как надо. Знакомая, едва не позабытая волна жгучего тепла прокатилась по груди. Голова закружились сильнее обыкновенного — отвык! Захар стукнул по столу чашкой и жарко дыхнул в сторону. Щёки начали заходиться красным теплом. Нателла пила совершенно иначе: с недоумением чокнувшись, она принюхалась к пойлу, явно оставшись недовольна бойким неестественным запахом, попробовала самую малость и тут же сморщилась от горечи. —Ой, фу! Отрава какая! —Нормально, нормально, — гнул своё Захар, —Ты закусывай скорей, — посоветовал он и кивнул на лежавшую в тарелке варёную картошку. Ната послушно последовала его примеру, но судя по нерадостному лицу закуска спасением не стала, —Ничего, ничего, это потому что первый раз. Попервой оно всегда так. Щас чарочку-другую пропустишь и приладишься. —Да как к этому приладиться вообще можно? —Можно-можно, я знаю, — сказал он, подливая себе выпивки. —Что, вот так сразу и опять?.. —Между первой и второй перерывчик небольшой! Давай-давай, твой черёд тост говорить. —Тост?.. Ну я даже не знаю… за что сказать-то? —Ну за что-нить хорошее. —Ну… тогда — за то, чтобы у нас всё было хорошо. —Эт правильно!.. Снова стукнулись чашки, сначала друг с другом, потом об стол. Захар с наслаждением ощущал, как такое позарез нужное ему опьянение медленно и ласково утаскивает его в хмельную пучину, из которой он вынырнет освежившийся и ободрённый. Ната всё не прилаживалась: как и в первый раз наморщила нос и выдохнула воздух сквозь сжатые зубы. Это ничего, дело ещё пойдёт, думал Захар, глядя на её стянувшееся личико, казавшееся ему милым даже с недовольной гримасой. У него вообще-то не было цели споить ведьму. Самогон он нагнал прежде всего для себя, а её собирался угостить за компанию — а как иначе? Это уж потом пришла шальная идея под стопку-другую разговориться с ней. На свою беду, как завести беседу, Захар заранее не придумал. Оставалось уповать на выпивку; только бы языками сцепиться, а там уж дело пойдёт. —Ну что, не распробуешь никак? — Ната помотала головой, —Да потому что не ртом надо пробовать, а… — он пошерудил по воздуху, подыскивая слово, —головой. Телом всем!.. Понимаешь? — она опять отрицательно поводила из стороны в сторону, при этом слегка качаясь всем туловищем. Захар издал неопределённое восклицание и всплеснул руками, —Тсь!.. Ну как тебе объяснить? Не чувствуешь себя по-другому как-нить? —В груди припекает как будто. И голова тяжелеет. И вообще болтает как-то… —Ну вот!.. —Но это же ерунда какая-то! Чего в этом хорошего? —Да в этом-то ничего, а вот как настроение разыграется, то поймёшь. Лёгонько так станет, хорошо. —Это ж когда ещё оно станет… —Эка беда! Щ-щас устроим, — он подлил им обоим самогона, —За здоровье ещё не пили, во! — они чокнулись. Хмель набирал силу. Захар всё больше оживлялся. —Хошь смешную штуку расскажу? Жил в одном селе мужик, бедный, как мышь церковная. Дом — развалюха, шмотьё драное-предраное, нищий почти. Земельки чуть-чуть имелось, да и всё. Пахал он как-то эту свою землю в поле, и прибилась к нему псинка. Мужик пашет, а псинка шастает по полю, роет, знамо дело, и тут ка-ак завоет! Ну мужик, не будь дурак, решил проведать, что такое, значит, стряслось, подходит, глянь — а пёс яму нарыл, и в яме чугун. А в чугуне — клад золотой!.. — Нателла изумлённо вскинула брови, —Ну, разбогател страдалец наконец, житьё себе устроил, вширь раздался, как сволочь. А шавка-то околела! — Ната ахнула, —Жалко, мочи нет. И решил мужик собачку схоронить со всеми почестями, — Захар не сдержал смешок, Ната фыркнула и улыбнулась вместе с ним, —И пошёл он в церкву к попу! —К попу-у!.. —Тш-ш!.. Счас самое главное будет!.. К попу, и говорит, мол, так и так, хоронить надо. Поп на него орёт: "Бесстыжее ты рыло, тварину на кладбище с крещёными людьми положить?!" Мужик объяснил, что, мол, собака ему какой капитал принесла. Поп опять орёт: "Ах ты шельма такой-растакой, да как её на кладбище хоронить?! Её у церкви в ограде надо хоронить!.." Нателла разразилась визгливым пьяным смехом. Лицо у неё заметно покраснело. Началось слаживаться! Захар сам чрезвычайно развеселился и подлил себе ещё. —Хоро-ош мужик! Понима-аю, — отсмеявшись, сказала она и обмахнула зардевшееся лицо, —Ах, как бы я тоже хотела себе собачку! —Такую собачку и я б хотел. —Я и на обычную согласна… — мечтательно произнесла Ната, —Только ей всё равно взяться неоткуда. —Да и на что тебе, по-хорошему, псина? Охранять есть чего разве? —Ка-ак это чего?! — Ната слегка встрепенулась. Захар в очередной раз позабавился тому, как она пьяно растягивает слова, —А нас? —Да кто до нас доберётся? —Да мало что ль дураков бывает? О!.. Давай выпьем, чтоб никто до нас не добрался! — предложила она. Захар поспешил поддержать хороший тост. До конца ужина он травил какие-то байки, которыми в прошлой жизни кружил голову пастушкам. Бутыль пустела. Нателла спьяну хохотала над каждой легендой, задирая голову, маша руками и тряся волосами. В какой-то момент решили поглазеть в стеклянный шар на крестьян. Ната не без труда призвала его из соседней комнаты; до сих пор все повинующиеся ей предметы летали слаженно и ровно, а тут волшебная приблуда кое-как дотащилась до стола и то едва с него не скатилась. С криками и гамом, но поймали. Вот досада была бы, разбей такую ценную штуку! Захар подивился про себя — видать, у нетрезвой ведьмы и магия шалая. Нужный ему разговор никак не удавалось начать, но он не сильно печалился. Было и так хорошо: весело, живо, задорно. Смешливая и красивая Ната рядом, что ещё желать? —А хочешь фокус старинный покажу? — тоном, не принимающим отказ, спросила она, даже вперёд через стол подалась, словно хотела сцапать. Захар кивнул. Ната, понадеявшись на волшебные силы, вытянула руку, чтобы призвать к себе большое круглое блюдо, покоившееся на полке. И напрасно. Захар дёрнулся от раздавшегося за спиной грохота; с блюдом на пол рухнула вся соседствовавшая с ним посуда. Ната ругнулась, вскочила из-за стола и тут же с ой-ой-ойем схватилась за голову — винные пары дали о себе знать. Однако живо придя в себя и собравшись, она без труда провернула трюк с обратным восстановлением посуды, правда, та вновь влетела на полку. Махом придвинув низкий табурет, Ната приказала: —Держи меня. Взлетать не буду, врежусь ещё в потолок, совсем убьюсь… И как тогда ты без меня? —Никак, никак, — подтвердил обвивший её ноги Захар. Ему до жути нравилось прижиматься щекой к её бедру. Прижимался бы целую вечность, ну или сколько там ей надо, чтобы достать это несчастное блюдо, но вдруг приспичило чихнуть. Ната бы не выскользнула из его цепкой хватки — ещё бы он позволил ей упасть! — но от неожиданности вздрогнула сама, опасно покачнулась, взвизгнула… и очутилась у Захара в руках, едва не разбив проклятое блюдо об его голову. Больше он её не отпускал, чтоб взаправду не убилась. А ей на его коленях было, кажется, очень хорошо — слезать не спешила. —Яблочко ещё нужно. —Где ж его взять. —Ка-ак где ж взять? Как нету яблочка?! Ты ж сколько натащи-ик!..-ил!.. Извёл что ль все на отраву вот эту? — Захар показушно совестливо кивнул, будто винился, —А-ах, ты!.. Ну всё, не будет фокуса! Не будет!.. — заголосила она и поторопилась запить неудачу. Он не помнил, в какой момент оказался лицом в её грудях. Зато запомнил — на всю жизнь — как резво, словно живые проворные змейки, выскакивали шнурки из её корсета, как она хохотала, выворачивалась и кричала "Щекотно!", как требовательно поворачивала его лицо к себе, отвлекала от своей прелестной шеи, как сминала его губы в поцелуе. А дальше — знакомая дорога: через порог, на кровать, под полог…***
Любой выпивоха, если он себе не враг, никогда во время пьянки не высасывает пойло до конца. Потом, леча этим же ядом бодун — чаще всего это случается утром — благодарит себя за предусмотрительность. Проснувшись, Захар моментально ощутил, насколько крутой вчера был кутёж — голова еле оторвалась от подушки. Внутри черепа от одного виска к другому словно катался тяжёлый шарик. Без промедлений выбравшись из постели и капкана Натиных рук, он, в чём мать родила, доковылял до обеденного стола и жадно приложился к спасительному лекарству, которым они вчера с таким упоением травились. Очень скоро полегчало, не отпустило совсем, но полегчало. Захар несколько раз крепко сощурился и медленно, с отчаянием и бедовым предчувствием обнаружить нечто нежеланное, обернулся и глянул в спальню. Голая и растрёпанная Ната крепко дрыхла, раскинув руки-ноги на всю кровать. То есть, снова… Он сделал очередной шаг в топкую трясину, и трясина ожидаемо заглотила его ещё глубже. Захар, шатаясь, добрёл до постели, сел, натянул бельё и портки. Его как-то нехорошо трясло, настроение было поганое. От его возни и качания кровати проснулась Ната: проснулась не с очаровательной улыбкой и сонной поволокой в глазах, а со скрипучим стоном и оханьем. С неподдельной мукой она хваталась за волосы, лицо, жмурила глаза и кривила губы, и он почти ощущал сам, как раскалывается у неё голова, какая пустыня в горле. Первое похмелье в жизни, бедняжка. Захар поскорее принёс чашку с последними глотками самогона, оставленного для неё. —Фу! Убери эту гадость живо! — замахала руками Ната, отворачиваясь, но он взял её за плечи, приподнял и, придерживая за загривок, чуть ли не силой заставил проглотить выпивку. Оторвавшись от чашки, она рвано вдохнула, будто вынырнула с большой глубины. Потёрла гудевшие виски, подышала. Пухлое лицо сползло вниз. У него, должно быть, не лучше. —Ужас какой… —С почином. —Я тебя сейчас так починю!.. Никогда больше этой дряни в доме… о-ох… Если удумаешь ещё хоть раз, то побью!.. Никогда, понял? —Понял, понял, — отозвался Захар и почесал зудевшую щёку. Ни о чём они вчера так и не поговорили. Захар сидел на кровати и безучастно смотрел в одну точку. За спиной приходила в себя Нателла. Он никак не мог понять, неудачник он или идиот.
