вражда

Коё однажды сказала: “к хорошему быстро привыкаешь”. Чуя рад, что Дазая назвать хорошим язык не повернется ни у кого из ныне живущих. Разве что у этого тигра, но он вообще парень со странностями, так что не в счёт. Чуя думает: я не привыкну. Но у злодейки-судьбы на него всегда были свои планы. Чуя привыкает. Дазай ему ненавистен: у него шутки отвратительные, замашки одна глупее другой и отвратительный одеколон. У Осаму глаза – ледяная жесткая пустота и бесконечность. По сравнению с его душой космос покажется южным курортом. Абсолютный ноль. Минус двести семьдесят три градуса по цельсию. Чуе хочется надеть шапку с шарфом каждый раз, когда этот бес в человеческом обличии пристально на него смотрит. Будто насквозь. * – Ты когда-нибудь любил? – Накахара пытается звучать максимально небрежно и прячет взгляд в бокале с вином. –Любил? М-м-м… – Осаму гротескно, почти комично, прикладывает палец к подбородку и отводит взгляд в левый верхний, играя активную мыслительную деятельность. – Думаю, нет. И делает глоток своего мерзотного виски. – Так и думал, - замечает Чуя куда-то в напиток. Больше этим вечером они не разговаривают. * Однажды пьяная Хигучи, похоже, приняв Чую за кого-то другого, добрых полчаса рассказывала ему о любви как в французских романах: такой, ради которой живут и умирают, ради которой жертвуют состоянием и положением. А затем, выпив еще три шота водки, расплакалась на чуином плече, бормоча что-то несвязное про этого беспородного щенка по фамилии Акутагава. Чуя лично к Акутагаве претензий не имеет, парень работает как надо, только вот плащ его слишком знаком. Навевает воспоминания о чуиных лучших годах, несбыточных и несбывшихся мечтах, и пахнет псиной. * Чуя за пять лет сильно вырос и окончательно убедился: у Осаму нет сердца. Неизвестно, разбили ли его, потеряли, или изначально недоложили в комплект, но факт остается фактом. Такие, как он, любить не умеют. Хорошо, что Накахара его не любит. С Дазаем иногда бывает интересно, а еще он полезен на заданиях. Но не больше. Чуя не собирается за него умирать или жить, не хочет ради него жертвовать всем, что у него есть. Дазай не заслужил. Он того не стоит. Чуя рад. Искренне рад тому, что эта болезнь на букву «в» обошла его стороной, и что он никогда не был и больше не будет похож на тех глупых, умирающих от любви и во имя нее, персонажей хигучиных книжек. Повесть о Ромео и Джульетте печальна лишь тем, что главные герои оказались безбожно тупы из-за своей влюбленности. Из-за неё же и умерли. Ну чем не болезнь? Прекрасной и возвышенной, разрушающей горы и иссушающей реки, может быть лишь любовь хорошего человека к хорошему человеку. Руки черного дуэта с малых лет по локоть в крови. В любви к такому до ужаса бездушному человеку, как Осаму, не может быть ничего красивого. В любви такого недо-человека, как Чуя, не может быть ничего прекрасного. Накахара прогоняет прочь мысли о том, что они, оба такие запятнанные и поломанные, могут быть созданы друг для друга. Таким монстрам, как они, положено жить и умереть в одиночестве. Они оба прекрасно это понимают. Понимают, и все равно тянутся друг к другу, впиваясь в чужие губы, пытаясь перехватить инициативу, царапаясь, кусаясь до сладкого металла и оттягивая волосы до боли. Чуе плевать, сколько крови у Осаму на руках и к обжигающе холодной пустоте глаз он давно привык. Дазаю плевать, человек перед ним, бог, или сам дьявол. И Чуя думает, что такой вот взаимности ему вполне достаточно. На большее никто из них претендовать не смеет. * – Ты когда-нибудь любил? – Чуя закуривает сигарету, потирая саднящую от укусов и царапин шею. Дазай стоит рядом, в одной только накинутой на голое тело рубашке, облокотившись на перила балкона и смотря на крошечных людей снизу. – Любовь? – он улыбается особенно мерзко и почти смеётся. Черт бы побрал эти его защитные реакции. – Нет. Ни капли сомнений, ни грамма колебаний, ни йоты сожалений. У Накахары в груди что-то ёкает. Его сердце разбивается совсем не так красиво, как ваза. Нет этого музыкального звона, нет идеально ровных, идеально белых, идеально холодных фарфоровых кусочков. Его сердце разбивается как человек, спрыгнувший с высотки. С душераздирающим воплем боли, с протыкающими кожу обломками костей, с удушливым запахом железа и сырой плоти, превращаясь в итоге в кровавое месиво. Чуя так увлекся, что совсем забыл: он не сможет стать тем единственным, кто вернёт Осаму душу. Никто не сможет. Дазай безнадежно потерянный человек, и искать его – гиблое дело. Чуя не хочет стать ещё одной Хигучи. Ведь если так подумать, он и не человек вовсе. Сосуд. Разве может у сосуда быть душа? Разве бывает сосуду больно? Глупости. Он затягивается до темноты перед глазами и давит ухмылку. – Знаешь... а я тоже. У нас с тобой много общего.