Карта пятой масти

1 ноября, среда Кто не прыгал из окошка Вместе с маминым зонтом, Тот лихим парашютистом Не считается пока. Не лететь ему, как птице, Над испуганной толпой, Не лежать ему в больнице С забинтованной ногой. Г.Остер «Вредные советы» Очень подходящий момент для такого рода стихов, не правда ли?! Вполне себе атмосферно, если тебя несколько часов назад сняли с подоконника третьего этажа Охтинской больницы, всем врачебным коллективом решив, что у них в палате лежит самурай, решивший сделать харакири таким способом по причине отсутствия катаны или любого другого холодного оружия и уйти в мир иной вслед за своим даймё. Нет, признаться честно, такая мысля у Джокера реально была, но не все сутки до текущего времени, а первые часов пять-шесть с того момента, как Ворон… Ворон… Да прими это уже как свершившийся факт, чёрт возьми!.. Ворон — умер!.. Умер!.. Вот тогда Камолову хотелось застрелиться. Потом повеситься, ибо сделать петлю из больничных простыней было гораздо проще, чем пистолет. Затем, когда пять попыток завязать исколотыми пальцами узел провалились (зря только кровью всё запачкал), к Джокеру начала возвращаться способность думать всё-таки предназначенной для этого головой, а не действовать на эмоциях. Ну вот и он умрёт, повесится, застрелится — не важно, а Ворон и пацаны так и останутся неотомщёнными? Встанут они перед ним на том свете, и что он им скажет? Простите, я тоже решил выпилиться, потому что я — чмошник, строящий из себя на людях «чоткого пацана», чтобы окружающие не зачмырили, а так мне плевать на свой Долг, Честь и на твои, Ворон, указания?!.. Так, получается?!.. Или же он всё-таки найдёт в себе силы встать, найти тех уродов и отомстить им за всё, что они сделали?!.. Камолов никогда не считал себя слабодушным хлюпиком и, в какие только передряги не влипал за свою короткую, но очень насыщенную жизнь, всегда из них выбирался победителем, а если становилось очень сложно, на помощь приходили те, к кому Джокер был готов повернуться спиной и быть уверенным в том, что эту спину обязательно прикроют. Раньше это были Шрам, Угол, Ерёма, ну и, разумеется, Ворон, в конце-то концов! , а сейчас… Сейчас этой перестрелкой занимаются менты, на сотрудничество с которыми очень прямо намекает -л! (если не настаива-л) тот же Ворон… К тому же, с ними, разумеется, работает Рыжов, которого уже весь район знает как условного участкового, и к которому сам Камолов дружеские чувства, конечно, не испытывал, но после того дела с наркоторговцем Кротовым что-то вроде уважения имел. Так что пожуём — увидим, как говорится. Так до утра среды и пролежал весь в раздумьях, режимно подкармливаемый медперсоналом, а потом выглянуло редкое в самом только начале ноября солнце, осветив своими лучами и часть палаты, и больничный двор, и даже реку, на кусочек которой открывался неплохой из «его» окна вид. Джокер, решивший уже, что костьми поляжет, но доведёт задуманное до конца, решил продышаться (может быть и напоследок, кто знает, жизнь — вообще удивительная и непредсказуемая штука), подошёл к окну, открыл его, опёрся руками на подоконник — долго стоять до сих пор было тяжеловато, и тут вошла медсестра, намедни наслушавшаяся сплетен о поведении пациента из палаты №4… #*#*#*#*#       — А что это он у вас привязанный? — вместо «здравствуйте» удивился зашедший в четвёртую палату Рыжов, как всегда сопровождавший Гордееву по её служебным делам в своё собственное рабочее время.       — Выпрыгнуть пытался, товарищи полицейские! — наябедничала медсестра. — Утром завтрак, значит, заношу — куда ему, болезному, с такими рёбрами в столовую шастать?! — а он у окна стоит, уже распахнул его и руками облокотился, пришлось девчонок звать, насилу оттащили!       — Камолов, это правда?! Джокер со вздохом закатил глаза, мол, нашли кого слушать.       — Ага, повздыхай мне ещё! Парашютист, тоже мне!.. — распалялась медсестра, и Рыжов начал подозревать, что эта мадам является родственницей Ольги Олеговны. — Вот сдам тебя санитарам из психдис…       — Да не прыгал я!!! — не выдержал эмоционального напора медсестры Камолов и рванулся было встать, но бинты, которыми его привязали к кровати, оказались неожиданно крепкими.       — Лицо ему второй раз кто разбил? — вернула разговор в более деловое русло Гордеева, которой надо было ещё успеть и к свидетелям, проходящим по другим, более тривиальным делам, и на обход, и, наконец, хотя бы в этот день нормально пообедать, а не давиться шавермой из ближайшего к отделению ларька.       — Ну, он сопротивлялся… — стушевалась медсестра. — Пока оттаскивали, может, зацепили пару раз…       — Тумбочкой. — вставил свои пять копеек Камолов. Дима на несколько секунд срочно выглянул из палаты в коридор, будучи не в силах сдержать желание скорчить смешную гримасу, Арина Ильинична, прикрывшись планшеткой, куда она вообще-то приготовилась записывать свидетельские показания, сдвинула брови и, пытаясь не хихикать, как можно серьёзнее обратилась к Джокеру.       — Заявление на гражданку…э-э…как фамилия-имя-отчество ваши?       — Селищева, Инна Фёдоровна…       — На гражданку Селищеву писать будете?       — Какое ещё заявление?! — взовопила медсестра, осознавшая, что зря-то она сейчас представилась. — Да мы этому десантнику полудурошному жизнь, между прочим, спасли, а он!.. Тут уж вмешался Рыжов, отстраняя не в меру эмоциональную сотудницу больницы от Гордеевой.       — Арина Ильинична, да что он напишет тебе? «Меня избила баба»?! Камолов, разумеется, слышавший весь разговор, указал на Рыжова, изобразил жест «большой палец вверх» и, состроив согласную мину, покивал.       — О, Господи, да ну вас! — выдохнула Гордеева. — Этого — отвязать, больше ничем не бить, даже случайно, ясно? — и, отпустив медсестру, присела на стул, повернувшись в сторону Джокера. — Ты говорить-то хоть можешь? Тот неодобрительно прищурился и поводил ребром ладони у горла.       — Не можешь. — констатировала факт Арина Ильинична, доставая из пакета апельсины, виноград, лимоны и ещё какую-то фрукту. — Ну ничего, позже допросим, от нас ты никуда не денешься, людей у твоей палаты мы выставили, и, да, Роман Евгениевич велел цитрусовые передать. Камолов снова картинно возвёл глаза к потолку и демонстративно пошевелил пальцами, которые, конечно, со временем из багряно-красных стали жёлто-фиолетовыми, но болеть не перестали, а затем жестом попросил дать планшетку с ручкой.       — «Садюга!»       — А вот за оскорбление сотрудника Полиции… — вкрадчиво начала Гордеева, но неожиданно за Джокера решил заступиться Рыжов.       — Вообще-то, Арина Ильинична… — шепнул Дмитрий на ухо девушке. — Он как бы прав.       — Значит так, кто тут прав, а кто лев, решаю я.       — Ох ё… — взвыл вслух Камолов, потихоньку поклёвывая немытый виноград, и вновь взялся за ручку. — «Комплекс молодого участкового, не иначе.»       — Я уже семь лет в органах. — процедила Гордеева. — Не считая учёбы.       — «Шесть из которых — в отделе по малолеткам»       — Как раз твоя категория.       — «Опоздала лет на пять» — отбился Джокер, которому через полгода исполнялось двадцать три.       — Ума не прибавилось, как я вижу.       — «Так прекрати в зеркало пялиться.»       — Нет, Дмитрий Иванович, это невозможно! — вспыхнула Арина Ильинична, отодвигая Рыжова от двери и чуть ли не выбегая в коридор. — Жду тебя внизу! Довольный произведённым эффектом Камолов улыбнулся настолько широко, насколько позволяла разбитая во время его «спасения от необдуманного поступка» губа, и, взбив сплюснутую подушку, улегся поудобнее и выжидающе посмотрел на Рыжова.       — Дурак ты, Джокер.       — «Взаимно.»       — Ну и зачем всё это было? Камолов неопределённо пожал плечами. Не показывать же Гордеевой, что он из-за своей нынешней ослабленности даже апельсин сам почистить не может?       — Что-то мне подсказывает, что в дальнейшем мы с тобой намучаемся.       — «Безусловно.»       — Н-да… — побарабанил пальцами по дверному косяку Дмитрий, разглядывая руки Джокера. — Давай, что ли, апельсинку, почищу, не уносить же обратно Гордеевой, чтобы их там Тельцов схомячил…