Карта пятой масти

2 ноября, четверг

Вдруг откуда ни возьмись ниоткуда не взялось

— народная мудрость преподававателей философии

Пустота. Ночь, он, лежащий на раскладушке в гостиной завьяловской квартиры, и пустота. Сырая, серая, пронизывающая до костей, поистине пeтербургская, описаная ещё Гоголем, заполоняющая собой все уголки и не оставляющая ни единого шанса скрыться от её ледянящих туманных щупалец пустота. И всё. И больше для него сейчас ничего не существовало. Вчера уже ближе к вечеру за ним заехали Скворцов с Коробицыным, взяли под белы рученьки и повезли в МОРГ. На опознание. Почему его?!.. Неужели не нашлось больше никого другого, кто мог бы подтвердить достоверность тела?!.. Никого, кто мог бы нормально подтвердить, что вот лежит Ворон — это именно Ворон, а не кто-нибудь ещё, спокойно поставить подпись там, где нужно господам полицейским, и уйти дальше по своим делам, а не стоять соляным столбом, шумно дышать и открывать рот подобно рыбе, вытащенной из воды на сушу, тщетно пытаясь произнести хотя бы жалкое «да»?.. И вовсе не потому, что он никогда в жизни не видел трупов, которых он напротив, за десять лет жизни у Ворона насмотрелся (и нащупался, бывало и такое) вволю, нет… Просто осознание этой жестокой реальности, в которой Ворон уже никогда не сядет в своё любимое кресло работать с документацией и строить какие-то грандиозные планы на будущее, становилось всё отчётливей и резче, раздирая душу в клочья. Больше не услышит он знакомого «Джокера позови», и не придётся раздражённо отодвигать тарелку с шашлыком сторону, прерывать просмотр очередного матча «Зенит» — «ДагестанКирзачПром», сдёргивать пацанов и ехать из «Котла» на очередное дело… В больницу он возвращаться отказался — во-первых, пребывание там чисто по состоянию здоровья потеряло смысл с того момента, как Сусликов обрадовал Камолова его (Джокера, а не Ивана Васильевича) рентгеном, на котором ясно просматривались почти полностью сросшиеся рёбра, во-вторых бесили не в меру заботливые и, что было ещё хуже для Джокера, жалостливые тётеньки-санитарки, а в-третьих… А в-третьих он понимал, что может сорваться так же, как тогда, десять лет назад, когда погибла мать. Тогда двенадцатилетний мальчишка, за несколько недель затасканный по психологическим и даже психиатрическим экспертизам, милицейским участкам и судам, где ему вменяли «стоседьмую пункт а» за того наркомана, напавшего на них на лестничной клетке, чуть было не скинулся с балкона пятого этажа старенькой хрущёвки, в которой они с матерью снимали квартиру. Тоже вот так зашёл в сопровождении Ворона забрать учебники, одежду и ещё какие личные вещи, и тоже вроде бы чувствовал себя околоапатично и точно не собирался делать ничего экстраординарного, но тут ему попался на глаза старенький мамин халат, который она очень любила… Очнулся он уже на балконе, когда Вениамин Сергеевич приводил его в адекватное состояние путём применения такого эффективного и проверенного средства, как «оплеуха обыкновенная». Перед глазами продолжал висеть труп соседа-укурка с изрезанной шеей, который в наркотическом угаре задушил мать Джокера, разумеется, тогда ещё не носившего никакого прозвища, лицо матери, такое страшно спокойное, но красивое и родное, его собственная рука с окровавленной «розочкой» из спешно разбитой бутылки пива, осколки которой валялись здесь же в луже крови, и бледная соседка, выглянувшая на шум и теперь вызывавшая наряд милиции… От уголовной ответственности тогда его по большей части спас возраст — Камолову только вот исполнилось двенадцать, а ответственность за преступления такого рода, как известно, наступает только с четырнадцати, а вот от школьных психологов — нет, и более того, это даже усугубило отношения с окружающими еголюдьми. Сложно продолжать нормально жить, ходить в школу, да просто с окружающими тебя людьми общаться невероятно сложно, когда за спиной только ото всех и слышишь определения вроде «чокнутый», «псих», «неуравновешенный», и, для завершения всей полноты картины, «убийца»; когда школьники шарахаются только лишь от твоего появления в коридоре, когда учителя как-то подозрительно косятся и страраются лишний раз к доске не вызывать. Джокер не хотел принимать этого, но с тех пор он начал бояться той пустоты, того вакуума, в котором он оказался и из которого постоянно пытался выбраться, цепляясь за всех тех немногих, кто согласился остаться рядом с ним таким: сначала только за Ворона, а потом и за Шрама, за пацанов, лишь бы знать, что у него есть те люди, которым он может доверить если не всё, то очень многое и которые примут его со всеми его косяками… Лишь бы снова не падать в эту страшную пустоту!.. Только не снова!.. Джокер всю свою жизнь очень боялся остаться один. А потому, когда Камолову удалось-таки уговорить оперативников оставить его на ночь (вот уж абсурд!) в отделении, он поставил рядком у стеночки стулья спинками наружу, навалил туда зимние полицейские куртки, выклянченные у того же остававшегося «на сутках» Коробицына, и прямо в одежде завалился спать, для тепла накрывшись ещё одной такой же курткой. Чтобы с утра поехать на похороны. Когда десять лет назад хоронили мать, он не плакал. Просто не мог, не смотря на застрявший в горле ком, не смотря на то, что — он и сам это вполне осознавал — в некоторые моменты готов был разреветься в голос, и взрослые, присутствующие там же, прекрасно бы это поняли, но он только сжимал кулаки до такой степени, что ногти до боли впивались в ладони, и клялся в будущем сделать так, чтобы больше никто из его близких людей не умер. А сейчас… А как же здорово, что сейчас идёт этот чёртов сильный ледяной дождь!.. Что никто не увидит, как крупные тяжёлые холодные капли смывают с его лица горючие слёзы… Что если кто-то потом попробует ему эту эмоциональность поставить в упрёк, он просто сошлётся на погоду и на то, что так некстати забыл взять с собой зонтик, и никто ничего не узнает… Зачем им это?.. Зачем всё это?.. Ему это всё зачем?.. За что?!.. И пусть из посторонних только флегматичный могильщик, степенно делающий свою работу, да неясно для какой надобности изъявивший желание присутствовать Завьялов с оперативниками, вымокший до нитки Джокер всей душой желал, чтобы в радиусе трёх километров от него вымерло всё живое. Что было дальше, он помнил смутно. Вроде пытался вытащить у одетого по форме Завьялова пистолет, чтобы дать в воздух прощальный салют, затем каким-то образом оказался в «обезьяннике», потом, уже сушась возле тёплой батареи в кабинете у Коробицына, тупо буравил взглядом стенку и глушил воду из кулера, закусывая кубиками сахара, принесённого Окуневым вообще-то для себя, своих коллег, и, возможно, для некоторых посетителей, но уж никак не для Камолова, далее непонятно даже самому себе, как именно, пришёл в «Котёл» к Максимычу, бросил на стойку завалявшуюся в кармане спортивных штанов пятисотку, заказал литровую бутылку водки и на глазах удивлённого хозяина кафе начал глушить её нет, не рюмочками — стаканами! — и уже было собрался заказывать вторую, совершенно позабыв о том, что денег у него больше нет, как ниоткуда не возьмись появился Рыжов, который уточнил у Максимыча конкретный объём принятого Джокером спиртного, исключительно из лучших побуждений прекратил потребление алкоголя Камоловым путём выволакивания оного из-за барной стойки и возвратил его в КПЗ Охтинского ОМВД, дабы прохладные температуры и не очень удобное место для лежания способствовали скорейшему протрезвлению. Возможно, Рыжов и был прав, поспособствовав изолированию Джокера от внешнего мира в целом и от спиртного в частности за ради сохранения жизни и здоровья как самого Камолова, так и (что более вероятно) окружающих, и сейчас Джокер, уже практически протрезвев, понимал это, но тогда он был категорически против лишения себя свободы, требовал выдать автомат, гранату и на всё отделение проклинал всех и вся, начиная от неизвестных пока ему лиц, совершивших нападение на базу, и заканчивая несчастным дежурным, причём охарактреризовывал Камолов всех этих личностей такими эпитетами и метафорами, что сидящий в соседней камере алкашик сначала крестился, потом начал поддакивать, а затем и вовсе попросил дежурного поставить телефон на запись. Под конец рабочего дня из своего кабинета с прекраснейшей звукоизоляцией вышел Завьялов и, удивившись нахождению Джокера в «обезьяннике», велел выпустить уже потихоньку отходящего от состояния алкогольного опьянения Камолова под свою расписку. Холодный ветер подействовал отрезвляюще, и Джокер, подошедший вслед за подполковником к завьяловской машине, решил уточнить свой адрес.       — Моё…э-э… Р-ская тырць-три?       — «Трц-три» — передразнил его Роман Евгениевич, наблюдая за тем, как Джокер, пошатываясь, тщетно выламывает ручку закрытой двери автомобиля. — Только мы туда не поедем.       — Пчму-у? … — не понял всё ещё находившийся «под впечатлением» Камолов. — Эт-т мой ард…аре…живу я там, короч…       — Потому что его постигла та же печальная участь, что и вороновский офис. — завуалированно пояснил Завьялов, засовывая длинные ноги Джокера, никак не желавшие помещаться в салон, под заднее сиденье. — Сожгли его.       — Кто?! — высунулся Камолов из машины, и все усилия Романа Евгениевича пошли на смарку. — В-выж-ж-ж…их ншли, да?       — Почти. — вновь запихнул Джокера в салон подполковик.       — А-а-а… А жить я гд-де буду? — вновь начал вылезать наружу Камолов. — О-о, а двай ты мнь руку с-с…с-это… Н-ну, слмашь, а?       — Чего?! — опешил Завьялов.       — Руку слома-айшь, гварю. — начал пояснять ему Джокер с такой интонацией, будто он сейчас говорит о погоде в Ханты-Мансийске на следующую неделю. — И я ппять в бльницу спать п-еду… хотя не-е… с рукой не положт… Давай-й ногу?       — Отставить ногу! — ругнулся Роман Евгениевич, будучи не в силах вынести весь пьяный бред, несомый его собеседником. — Руку тоже отставить! — добавил он, увидя в зеркало заднего вида только собравшегося было предложить это Камолова. — У меня пока поживёшь.       — Сами хоть поняли-то, чего сейчас сказали? — вдруг неожиданно чётко спросил Джокер. От неожиданности подполковник резко ударил по тормозам и с растерянным взглядом обернулся назад, пытаясь понять причину столь внезапного протрезвления.       — Вы собираетесь притащить в свой дом того, на ком «стопятых» больше, чем игрушек на кремлёвской ёлке. — совершенно трезво продолжал Камолов. — Вы же осознаёте возможные последствия?!.. Блин, вы как людям… а, что «людям», люди пошумят и успокоятся, вы своей семье как в глаза после этого смотреть будете?.. Вы же, наверно, догадались, кто именно тогда вашему сыну губу разбил?..       — Начнём с того, что это не твои проблемы, как и кому я куда смотреть буду… — уже немного отошедши от внезапной смены тона Джокера начал Завьялов. — Насчёт сына понял если не сразу, то в тот же вечер точно…       — Так может, всё-таки, я опять в отделе посплю?       — Нет, на тебя уже оперативники жалуются.       — Да я же ещё ничего сделать не успел!..       — Как это «не успел»?!.. А коробку белого кускового сахара кто вчера в одну морду схрумкал?.. И вообще, будешь выкобениваться — сошлю к Рыжову!..       — Аргументъ. — нехотя согласился Джокер и тут же завалился спать. #*#*#*#*# Ночь, он, лежащий на раскладушке в гостиной завьяловской квартиры, и пустота. В соседней комнате храпел Завьялов, который ушел спать практически сразу после того, как выдал Джокеру раскладушку с антресолей, за другой стенкой безмятежно посапывал Артём Романович, лёгший ещё до того, как они приехали, а потому до сих пор не знавший о новоявленном квартиранте, слабо светился переведённый на ночной режим аквариум (Роман Евгениевич, как выяснилось, был заядлым аквариумистом), на кухне тихо жужжал холодильник, за окном мерно шумел дождь, тускло-оранжевым светом горели фонари и узорчатая занавеска отбрасывала на противоположную окну стену причудливые тени… Пустота?