Lei mi ama?

      В окно светило приветливое весеннее солнце, и Моцарт зажмурился от удовольствия. Он закинул ноги на стол и откинулся в кресле. Подходило время для утреннего кофе, и ничто не могло разрушить приятность текущего момента.       - Герр Моцарт, вам записка от герра Сальери.       Вольфганг недовольно открыл глаза. Нет, что-то все же смогло помешать утреннему отдыху.       - Хорошо, где она? Вероятно, что-то там произошло на репетиции, иначе я вообще не понимаю, зачем бы герр Сальери писал мне, - проворчал Моцарт, настроение которого было окончательно испорчено. - И где мой кофе?       Действительно, записка от Сальери являлась событием, частота которого могла именоваться как "вообще никогда и ни за какие коврижки". И дело было даже не в том, что герр Сальери так не любил писать письма. Письма-то он писал постоянно: то либреттистам, то Розенбергу, то еще кому-нибудь. Вероятно, дело заключалось в том, что Сальери не любил писать именно Моцарту, что самого Моцарта бесило больше, чем оно того стоило.       Почему же Моцарта так выводило из себя невнимание Сальери? О, объяснение этому невероятно простое. Ведь Моцарт был влюблен в Сальери до дрожи в коленях.       Когда Моцарт впервые заметил в себе это чувство, ему стало невероятно смешно. Подумать только - влюбиться в этого строгого итальянца, вечно ходящего в черном, как будто он справляет траур по своему безвременно покинувшему этот бренный мир чувству юмора! Невероятно смешная шутка, не так ли?       Правда, вскоре Моцарт стал злиться на то, что сам Сальери упорно не хотел шутить вместе с ним. На крайне остроумные ухаживания Антонио отвечал сухо и даже брезгливо, как будто бы Моцарт был ему не просто противен, а ужасно противен. Моцарт не раз наблюдал, как среди остальных людей Сальери был довольно общителен, шутил, даже улыбался, но как только в его поле зрения попадал Вольфганг, улыбка сползала с лица, смех умолкал, и сразу же включался этот противный тон, от которого кисли даже лимоны. Тем временем раздражение заставляло Моцарта устраивать Сальери всякие пакости, за которыми всегда следовал стыд, еще более усиливавшийся реакцией самого Сальери на это. В иные моменты Моцарту хотелось бухнуться перед несчастным итальянцем на колени и просить прощения, однако эта непонятная досада шептала ему о... о чем, собственно? О мести? О боли, которую Сальери ему причинял своим отношением? "Пускай мы страдаем одинаково".       Если сначала Моцарту было смешно, после - досадно, то нынче ему было очень грустно. Боль обратилась в горечь, ведь шутка затягивалась, и затягивалась она наподобие петли вокруг шеи. Моцарт резко ограничил общение с Сальери, надеясь, что эта запоздалая мера хоть как-то поможет устранить чувства. Однако это - ожидаемо - не помогло. Моцарт теперь практически не видел Сальери, однако присутствие второго в жизни первого умудрилось увеличиться. Теперь все напоминало о Сальери. Сальери приходил Моцарту во сне. В театре говорили как будто только о Сальери. Постоянно под руку попадались ноты его произведений, на улице играли его практически днем и ночью. "Хорошо же!" - решил Моцарт. - "Если он меня таким образом преследует, то я не буду этому противиться, а наоборот даже, пойду навстречу преследователю... только не лично к нему", - и как обычно ошибся.       Моцарт принялся ходить на все его концерты, скрыв предварительно лицо черной венецианской маской, на все приемы, на которые Сальери бывал приглашен, наблюдал за ним в парке, прячась за деревьями, пока ничего не подозревающий Антонио прогуливался по дорожкам, усеянным гравием.       Однако же Моцарт был подлинно несчастлив, даже учитывая эти небольшие послабления. Вольфганг наконец нашел в себе силы признаться в этом, когда в очередной раз нашел себя стоящим у Сальери под окном. Осознание этого привело беднягу в ужас, граничащий с истерикой, и весь следующий день Моцарту пришлось провести в постели, из которой он не смог встать утром ввиду недомогания.       Встав же с постели, Вольфганг решил быть сильным, чертовски сильным. Он будет бороться! Правда, как же будет происходить борьба и какими средствами, Моцарт не знал. Зато он знал, что невероятно хорош в импровизации.       Правду сказать, импровизационные действия не помогали. Вот совсем. Моцарт было попытался вести себя с Сальери так же, как и Сальери с ним, но лишь понял, что вообще не умеет такое делать...       Моцарт положительно не знал, как же ему вести себя при встречах с Сальери. Записка же служила обещанием очередного жутко неловкого дискурса, что вгоняло Моцарта в уныние.       Тяжело вздыхая, Моцарт вертел этот клочок бумаги в руках, не понимая ни слова из написанного. Слова-то разобрать было нетрудно, да и ничего сверхъестественного там не было, просто Вольфганг был слишком погружен в мысли, чтобы сосредоточиться на записке.       А было там написано всего-то: "Из-за разночтений в партитуре требуется ваш комментарий. Ждем. Сальери". Моцарт в который раз пробегал текст глазами, задаваясь такими вечными вопросами, как что такое партитура и почему ее можно читать по-разному.       Не сумев заставить себя встать с кресла, Моцарт потягивал горячий кофе и разглядывал записку. Она была написана явно второпях, на каком-то обрывке бумаги - вероятно, нотного черновика, поскольку прямо над строчкой послания располагался нотный стан с отрывком фразы. Правда эта строка была зачеркнута - вероятно, чтобы не отвлекать от текста записки.       - Ми, аккорд ля-минор и аккорд ля-мажор, - вслух подумал Моцарт. - Для голоса, что ли? Неужели это черновик маэстро Сальери? Интересно...       Еще интересней было то, что сразу после этих нот стоял жирный вопросительный знак. Он-то и привлек внимание Моцарта.       - Зачем здесь стоит вопросительный знак? Что это может значить? Может быть, Сальери просто не придумал, чем закончить? Эх, - вздохнул Моцарт, - о чем я только думаю...       Вольфганг дотянулся рукой до фортепиано и наиграл эту мелодию. Никакого озарения не произошло.       - Аккорд ля-минор также записывается как Am, - проговорил Моцарт задумчиво, - а ля-мажор - как А... Вот интересно, почему то, что аккорд минорный, как-то обозначается, а то, что мажорный - нет?        Он отпил еще кофе.       - Ааа-мааа, ама, - пропел Моцарт. - Ми - а потом ама. Ми ама. Забавно, однако! Как это похоже на итальянский! "Mi ama" значит "он меня любит". Или "она меня любит". Или же вежливое "вы меня любите"...       Вопросительный знак?       - Вопросительный знак? - закричал Моцарт, резко вскочив с места. - "Вы меня любите?"       "Вы меня любите?"       Моцарт, в чем был, со всех ног побежал в театр.       - А, наконец-то вы здесь, герр Моцарт, - его встретил как обычно холодный голос Сальери. Сам Сальери стоял спиной ко входу. - Вы пишете ужасно неразборчиво, и мы совсем не поняли, что...       Сальери обернулся на задыхающегося от бега Моцарта. Его взгляд застыл на записке, которую судорожно сжимал в руке Вольфганг.       Моцарт набрал побольше воздуха.       - Там си.       - Что, простите? Вы же даже не знаете, о каком месте идет речь...       - Мы с вами знаем, о каком месте идет речь, и там си, - твердо ответил Моцарт. - Ну, sì. Вы же поняли меня? Мы говорим о зачеркнутой строчке, герр Сальери.       Сальери покраснел, как маков цвет.       - Если о зачеркнутой строчке, то... - он замялся. - То о ней мы еще потом поговорим, хорошо?       - Конечно-конечно, мы о ней еще поговорим, - уверил его сияющий Моцарт.       - О какой еще зачеркнутой строчке? - вполголоса спросил скрипач альтиста. - В нотах никаких зачеркнутых строчек нет, там все чисто...       - Да черт бы побрал эту парочку, - отозвался альтист в том же тоне. - Может, это такой новый способ флирта, а мы и не знаем.       - Да ты вообще ничего никогда не знаешь, - махнул рукой скрипач.