Потерянные дома и вторичное счастье

Спустя столько месяцев разлуки первое, что говорит ему при встрече Антон, – это: «Знаешь, а за всё это время я уже давно должен был понять, что ты ни черта, блять, не умеешь сдерживать свои обещания». И Арсений думает, что лучше бы Антон его просто ударил: было бы не так больно. Но Антон его не ударяет. Антон стоит на лестничной площадке, сжимает лямку рюкзака правой рукой и смотрит так, так, т а к… разочарованно? потерянно? убито? устало? отчаявшееся? Смотрит невозможно своими когда-то невозможно яркими, а теперь больно тусклыми глазами, и лицо у него помятое, плечи поникшее, губы поджатые. Пальцы все в кольцах, запястья – в браслетах. Арсений даже позволяет себе слабость и пересчитывает украшения, ожидаемо (но от этого не менее невыносимо) не находит тех, что дарил Шасту, и ухмыляется, потому что, честно, лучше бы Антон его просто ударил. Но Антон не ударяет, Антон молчит, в сторону двери не двигается, видимо, не хочет, чтобы Арсений вновь оказался там, где когда-то жил, где когда-то занимал полки в шкафу, где когда-то варил кофе, где когда-то смотрел телевизор, где когда-то разбрасывал свои вещи, где клялся в любви, целовал, смеялся и обещал ёбанные горы. Арсений думает, что, может, хорошо, что они встретились вот так вот: если бы Антон был бы дома, он бы ни за что не открыл дверь. А так Шасту бежать некуда, и поэтому стоит он, молчит, губы поджимает и начинает вертеть кольца на пальцах, как делает всегда, когда нервничает. А Арсений думает, что лучше бы Антон его просто ударил: Арсений совершенно не знает, что можно, а главное, что стоит сказать. – Антон, я.., – хрипит Арсений, ещё сам не до конца понимая, что последует после этого местоимения. Но Антон не даёт ему закончить: – Просто, блять, выметайся отсюда нахуй, Арс. – Нет, – выходит так твёрдо, что Арсений сам себе удивляется. В нём этой твёрдости не было ни в Сапсане до Москвы, ни в такси, ни в лифте, ни на лестничной площадке. Этой твёрдости нет и сейчас, но хватает какого-то глупого упорства и настойчивого желания не отпускать. Антон вскидывает бровь, побито смотрит на свою дверь и едва заметно вздыхает. Он набирает в грудь побольше воздуха и, вероятно, собирается снова послать Арсений нахуй, но Арсений бросается наобум: – Я люблю тебя. Арсений замирает, Антон застывает, вскидывает глаза, такие испуганные, и лицо у него испуганное, бледное, исхудавшее и какое-то совершенно не такое. У Антона лицо должно быть другим: светлым, ясным, добрым, мягким, улыбчивым, радостным, довольным и счастливым, а оно у него вовсе не такое, и это его, Попова, вина. – Пиздец, блять, – шепчет Антон. А потом он хмурится, в мгновение становится злым, и Арсений уже думает: «Ударит», – но Шаст лишь режет: – И как тебе только, блять, хватает совести такое говорить? Пошёл ты нахуй, – уже практически шипит, подлетает к двери, отпихивает Арсения, трясущимися руками пытается повернуть ключ в замочной скважине, залетает в квартиру, орёт матом, силится отодрать чужие руки от двери же, а потом Антон всё-таки прячется у себя дома и слышит то, как настойчиво, яростно и, может, даже отчаянно стучится Арсений. Арсению, в принципе, больше ничего и не остаётся. Он бьёт несчастную дверь, лбом к ней прислоняется, даже не чувствует тупую боль в кулаке, совершенно не знает, что делать и что говорить, но отчётливо понимая: он не может уехать ни с чем. А потом дверь распахивается неожиданно, резко, неприветливо, и Антон на пороге стоит тоже не приветливый, а злой и разбитый, и в этом его, Попова, вина. Арсений осторожно заходит в когда-то и его квартиру, чувствуя себя кем-то совершенно лишним (хотя, так на самом деле и есть). – Почему всегда всё, блять, по-твоему? – выдыхает Антон устало, и это на самом деле причина того, почему у них всё всегда было так хуёво.