Односторонняя любовь самая
правильная, наверное.
Не боишься, что что-то пойдёт
не так.
Не ему.
С самого начала Кейбел знал, что признание предназначалось
не ему.
«Почему?»
«Ну... Мне нравится в вас всё. Мне нравится ваша улыбка, забота и рыцарская галантность.»
Ренеша
неправильно расценила этот вопрос. Да и он, конечно, тоже хорош. Почему
не я? — вот что кричала его изуродованная душа, но хриплый предатель-голос лишь равнодушно шептал.
Почему
он?
Почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему?
Почему.
Услышав ненужный ответ, герцог решил сыграть на своих бессмысленных чувствах и её детской глупости злую шутку — он
станет тем, кто ей нужен. Люди не меняются, но Кейбел исключение. Ненужная любовь хаотично вирусит в нём и заставляет идти на отчаянные поступки. А ещё его, пожалуй, устроит, если Рене не будет любить его, но останется рядом. Из всего возможного это — наилучший расклад событий.
Для него, конечно.
Маленькой глупышке-Ренеше не хватит силы духа сознаться, что не он являлся адресатом тех слов. В отличие от Кейбела. Ему-то хватит и смелости, и наглости молчать о том, что он знает. Будет довольно недурно, если они так и проживут свою жизнь: в молчании. Эгоистично? Быть может. Но кому какая разница, пока он — Кровавый Жнец, а она, сжав зубы, тягостно давит улыбку с ядовитым шёпотом «я счастлива».
— У тебя точно всё хорошо, Рене?
— Конечно, Лили.
Близкая подруга волнуется, а потому запреты-запреты-запреты. Кейбел, естественно, никогда не признается, что жутко боится того дня или ночи, когда Ренеша сможет перебороть свою неуверенность и оставить его. Герцогу даже думать противно об этом. Однако горбатый страх сковал его по рукам, а безнравственные мысли вросли в мозг, как киста. Потому Кейбел всё сильнее оплетает Рене лозами звенящих запретов шипами наружу, конечно. Чтобы Ренеше не было страшно. Чтобы страшно было
им.
Всем тем, кто хочет забрать её.
«...привыкнешь ко мне.»
Да, Рене действительно привыкла. Она больше не шугается герцога, позволяет себе намного больше и говорит, что вздумается. У них всё было просто замечательно. За исключением одного: Ренеша так и не полюбила его. Потому что замечательно — не значит взаимно. Ну и плевать, честно говоря. Он уже без Рене не сможет, а она по-прежнему боится смерти.
— Ты любишь меня? — девушка проглотила язык, — Так ведь?
Во тьме сверкали узкие полоски фиолетового блеска.
— Рене.
Зачем ты задаешь вопрос, если не хочешь слышать на него
честный ответ?
— Конечно.
И Кейбел расплывается в осторожной улыбке, тянет её за ладони, трётся о щеку — Ренеша пустеет.
Противный. Влюблённый.
Мерзкий. Заботливый.
Ублюдочный. Ласковый.
Кейбел — самое чудовищное, что могло случиться с беззаботной послушницей.
Твою мать. Ну, вот скажите, кто же знал, что всё будет именно так? Да, герцог пылинки с неё сдувает. Трясётся над девчонкой, как ненормальный. Платьица, звёзды — всё в общем-то под каблуком у Ренеши.
Запреты, одержимость, ревность, безумие, зависимость — по рукам связали бедную девушку.
«Теперь это твой дом» — звучит как угроза. Носом, конечно, не поворотишь — всё прекрасно, — но, чёрт, это явно была угроза. Жизнь здесь — рай, сказка, не иначе.
Но не для неё. Клеткой назвать слишком банально, посему окличем это тюрьмой или началом конца. Заточение вообще штука странная, но приятная в случае Рене. Пенистая сладость стечёт по её губам, она пьяна горячими богатствами под ногами. Ренеша прекрасна и двулика. Ренеша — рабыня в золотых оковах с багряной кровью на крохотных пятках. Она раздавила нечто важное. Хотя плевала послушница на всё, что сделала ради наслаждения.
Рене никогда не признается, что, пожалуй, в этой жизни несчастна более всего.
Кейбел всегда рвался к ней отчаянно. Глупый мальчик. Он не жалок, но наивен до безобразия. Так бы Ренеша охарактеризовала его. А вот чего хотел герцог ей вообще невдомёк.
Было. Теперь-то всё кристально ясно.
Любит.
Рене не верила. Потом ощутила, сложно сказать, что любовь, но помешательство точно. Ничем хорошим это явно не светит. Якорь лжи тянет её на дно любви тронутого герцога. А он и рад. Тянет к послушнице свои дрожащие руки и смотрит со взглядом полным вожделения. Тогда Ренеша посчитала его жалким. А себя жалкой. Правды не существует. Безбожно жить проще.
Ты. Во всём виновата ты.
Чёрная кровь стынет в жилах, пепельные свечи танцуют туманным воском на тонкой шее. Рассудок она потеряла месяца два назад. У герцога Уилларда его и вовсе не было. Не нужно спасать Рене. Обман стал рутиной, лже-чувства — привычкой, да и сама ситуация уже не кажется такой сумбурной и противной. Ренеша свыклась. Сначала было тошно, аморально и совестно. Потом стало... выгодно? Да, пожалуй. Рене трёт морозные костяшки пальцев, холодом отбрасывая тень. Не ищите её в этой беспростветной паутине. Она мятежными каплями разбрызгала исхудавшую совесть и животрепещущую честность. Кейбел любит её. Ей страшно. Бледнеющая тропинка бегства застелена толстым голодом и
трупами-трупами-трупами. Герцог Уиллард все косточки Ренеше пересчитает, если она
вдруг, чисто теоретически, попросит расстаться. Но не попросит ведь. Не сознается. Смолчит. Потому что Рене всё ещё помнит ту дорогу. Всё ещё помнит тех людей. Помнит ту кровь. Тот страх. Ренеша всё ещё помнит. Зубов не соберёт, если решится уйти. Зубы жалко, а кости — тем более. И что-то внутри неё звенит, натягиваясь и обрываясь. Становится пусто.
Становится
всё равно.
