떡

Правда в том, что Чимин очень устал. Это странно, потому что ощущение усталости не физическое. Конечно, иногда, возвращаясь домой за полночь после тяжелого рабочего дня, он валится с ног, чувствуя боль и натяжение в каждой мышце своего тела. Но дело вовсе не в этом. Он чувствует себя, как мягкая детская игрушка, постиранная в ледяной воде в барабане ржавой стиральной машины. Мокрым и жалким. Оставленным сушиться где-то на пыльном подоконнике и там же случайно забытым. Чимину кажется, что он трескается. Разламывается напополам от макушки до кончиков ног. И, как бы не пытался, обратно склеиться он не может. Ищет причину боли, но не находит. Когда он думает об этом, то пугается. Потому что уже не может вспомнить, как было «до». До трещины, разбивающей его на куски. Чимин словно родился с этим разломом в душе. И всё, что ему остается — это искать свой предел. Слушать, как клацает и трещит в темноте мрамор кукольной кожи, отлетая от него по кусочку. У него нет сил на то, чтобы вставать по утрам. Даже если до этого он провёл в кровати весь день, абсолютно не двигаясь. Он засыпает уставшим, чтобы проснуться таким же. Чимин чувствует нестерпимое раздражение каждый раз, когда покидает свою квартиру. И не важно зачем. Чтобы отправиться на ненавистную работу. Встретиться с семьей. Или спуститься вниз, в магазин на первом этаже своего дома, в котором он пополняет запасы сигарет, рамёна и алкоголя. Чимин ненавидит всё это. Ему ничего не нравится. Он испытывает такую горечь и злость, что, кажется, сам чернеет. Утопает в ней, как в мазуте. Чимин устал от всего и ничего одновременно. И это невыносимо. Если бы он рассказал об этом своей учительнице по литературе из старшей школы, замечательной женщине, что любила его бескорыстно и трепетно, то, наверное она бы расстроилась. Добрая пожилая старушка, что часто гладила его по волосам своими морщинистыми ладонями, наизусть цитируя классиков, наверное бы даже расплакалась. Она бы вздохнула, засуетилась и приложила руки к груди. Она бы обратилась к нему: «Ох, милый!». Она бы сказала: «Кажется, у тебя кризис?». Но правда в том, что Чимин закончил школу почти шесть лет назад и его любимая учительница литературы давно умерла. Чимин не думает, что у него кризис. Чимин думает, что его физическая оболочка не соответствует тому, что внутри. Он не понимает, почему его сердце бьется, когда там, под ребрами, абсолютная и необъятная пустота. Когда там ничего. Одни только злость, отвращение и усталость. Чимин думает, что тоже должен быть мёртв. — Сука! Психует Пак в тишину, уже пятый раз пытаясь поджечь сигарету, зажатую между зубов, дрожащей рукой. Но у него ничего не получается из-за сильного ветра. Холодный поток воздуха хлещет парня по щекам, ероша и так лохматые обесцвеченные волосы. У него мозг кипит. Взрывается. Даже думать становится больно. Правда в том, что Чимин устал от самого себя. И дело совсем не в проблемах, которых почему-то с каждым днём всё больше становится. Которые нарастают, как снежный ком, и давят на него сверху с силой всех атмосфер. Дело не в «одиночестве среди людей». И даже не в том, что он опять сорвался и начал курить, не продержавшись и месяца. Дело в самом понятии жизни. Что она такое? И какой должна быть? Правильно ли он всё делает? Или ошибается? Почему к жизни нет никакой инструкции? Краткого руководства. Как к столу из Икеи, чтобы знать, куда и какие винтики вкручивать. С какими людьми говорить, а каких избегать. С кем просто спать, а кого любить. Кем становиться и о чём мечтать. Чимин кричит каждый день. В себя. А может, это просто его душа? Рвётся из тела прочь. Наружу. Понимая, что оно уже износилось. Что оно уже ни на что не способно. Орёт, царапается, слёзы на глазах вызывает, разрывая грудь изнутри. Потому что Чимин это даже будто бы чувствует. Тяжесть у сердца, ком в горле и боль между рёбер. Потому что Чимин так больше не может. Чимину кажется, что его сейчас вывернет наизнанку. Ему очень хочется прекратить. Перестать быть таким. Хочется отвести душу. Но куда бы он её не водил — нигде ей не нравится. Пак психует, дёргается, как от удара током, сглатывая подступающую к глотке истерику. Снова смаргивает слёзы с глаз, уже не обращая на них никакого внимания. И позволяет так и не зажжённой никотиновой подружке лететь. Вниз. На протяжении тридцати этажей. И привычно запивает тревогу, что кишки внутри переворачивает, тридцати семи процентным джином. На крыше офисного небоскрёба в центре Сеула влажно и ветрено. Недавно прошёл дождь. А ещё отсюда весь город, как на ладони. Светится огнями. Сияет. Будоражит и завораживает. Чимин смеётся в темноту с задыхающимся хрипом. Понимая, что даже это его больше не трогает. Вот же блядство. А ведь раньше он бы точно замер. Завис над видом, как заколдованный, и непременно бы сфотографировал с десяти разных ракурсов, чтобы выложить с глупой подписью в Инстаграмм. Так, как будто хоть кому-то есть дело до его профиля. Так, как будто хоть кому-то есть дело до него самого. Чимину кажется, что его жизнь и не его вовсе. Тэхён бы назвал такие мысли тревожным звоночком. Тэхён бы сказал: «Знаешь, мне кажется, что это депрессия». Чимин знает. И никак не может это принять. Потому что в мире миллионы людей, у которых гораздо больше причин быть в депрессии, чем у него. Людей без семьи. Без крыши над головой. Людей голодающих. Людей потерявших всех, кого когда-то любили. У Чимина есть дом, друзья, родители и по десять пальцев на руках и ногах. Но это только даёт ему лишний повод презирать себя ещё больше. Погружаясь в болото без выхода всё глубже и глубже. Потому что он в депрессии. Но не может привести абсолютно никаких объяснений того, почему же он в ней. Тэхён бы сказал: «Перестань обесценивать свои чувства». Но Тэхёна здесь нет. Его никогда нет, когда он нужен больше всего. У Тэхёна карьера, собака, любимый бойфренд и недавно родившаяся племянница. У Тэхёна счастливая молодость. Ему не нужен уставший от жизни в двадцать шесть Пак Чимин. Чимин и сам себе уже давно не нужен. Потому что после редких встреч с лучшим другом на душе только поганей. Тяжелей многократно. Потому что, ну, почему Тэхён это может? Жить. Просто жить. Почему его любят? Любят просто за то, что он есть? Чимин сглатывает яд зависти к единственному, кому он всё ещё дорог. Но остановиться не может. Чимин таким быть не хочет, но продолжает сжимать руки до хруста. Быть может, родись он Тэхёном, всё бы было иначе? Или, даже будучи им, Пак всё равно был бы несчастен? Ведь, кажется, он разрушает всё, к чему прикасается. Чимину страшно. И помощи просить стыдно. Да и что он ему скажет? «Эй, Тэ, знаешь, я тут выбираю канат, не подскажешь, как правильно вязать петли?» или «О, смотри, фен по акции, такой и в воду бросить не жалко»? Чтобы что? Вызвать жалость? Тревогу? Заставить страдать и других? Больше, чем перестать быть уставшим, Чимин хочет не быть обузой. Он так запутался в собственных чувствах, что они уже превратились в колтун. Шар из грязи, мусора и волос. Чимин ненавидит свою работу. Чимин ненавидит своё окружение. Чимин ненавидит потраченные не на то и не на тех годы. Чимин ненавидит свою жизнь. Но больше всего он ненавидит себя. И, вроде бы, что может быть проще? Уволься, найди новых друзей, открой своё сердце любви, собери чемодан и езжай в другой город. Перестань ныть. Но, блять, это ведь так не работает. Может быть, только в фильмах? Потому что в реальности взрослая жизнь говорит тебе: «Сидеть, мальчик». Она говорит: «Тебе ведь нужно на что-то жить. Тебе ведь нужно на что-то есть. Да и что ты, чёрт возьми, можешь? Бросить всё... Ради чего? Ради того, что б стать бездомным танцором? Сними с глаз розовые очки. Ты слишком стар для такой мечты. Чем ты занимался все эти годы? Поздно пытаться вновь влезть в пуанты. Ты всё проебал, мальчик. Нужно было раньше, понимаешь? Чего сейчас плачешь?» Взрослая жизнь говорит: «У тебя есть обязанности. Ты не в ебаном мультфильме Дисней». И самое страшное то, что Чимин и сам до сих пор не верит, что вот это всё и есть его жизнь. Ему до сих пор кажется, что ещё чуть-чуть и всё изменится! Прилетит добрый волшебник, подарит ему билет на экспресс до волшебной школы и скажет: «Ты избранный». Ты главный герой. И начхать, что таких вот главных героев целые города. И ты каждый день ездишь с ними в одном вагоне в метро. Это так жалко. Ведь все они, каждый из них, до сих пор верит, что завтра всё обязательно станет иначе. Надеются. Ждут. Стареют. И умирают с чувством безумной усталости. Ведь это так сложно — оглянуться и понять, что ты лишь один «из». И никогда уже чем-то большим не станешь. Вчера Чимин включил фильм. Воодушевляющий. Чтобы расслабиться и хоть немного себя отвлечь. Попытаться справиться с этим. С кризисом. С депрессией. С разрывающей внутренности пустотой. Чимин расплакался на первых минутах. Потому что там, на экране, взрослый мужчина без каких-либо проблем оставил скучную офисную жизнь, бежал на другой конец света и стал исполнять мечту детства. А Пак кричал в себя до утра, потому что так только в фильмах бывает. А потом пошёл на работу. Чимин так много всего проебал. Ведь ему всегда казалось, что он недостаточно хорош. Сначала для своих друзей. Потом для парня, в которого был влюблён. Ещё позже для танцев. Ведь вокруг так много более талантливых и достойных, чем он. А теперь, вот. Для жизни. Чимин думает, что он недостаточно хорош для того, чтобы быть даже тем, которые «одни из». Которые в метро, с галстуками на шее и ипотекой. Потому что, в отличие от него, они хотя бы всё ещё верят. В свою исключительность. Билет на волшебный поезд. И почтовых сов. Чимин делает новый глоток, ощущая жжение в глотке, и утирает рот рукавом. Он ставит бутылку рядом, на мокрый парапет, и сглатывает вместе со слюной горечь. Вниз смотрит, на асфальт, который отсюда выглядит маленькой чёрной полосочкой. И дрожит. То ли от холода, то ли от высоты. Его ноги болтаются в воздухе, свисая с границы тридцати этажей. Сидеть вот так, на краю, очень страшно. Чимин волнуется о том, что выпил слишком много и одновременно с тем слишком мало. Много, потому что его немного шатает. Не сорваться бы вниз случайно прямо сейчас. Потому что сейчас он ещё не готов. Не до конца. Конечно же, он обязательно прыгнет. За этим ведь сюда и пришёл. Но, может быть, минут через десять? А слишком мало, потому что он всё ещё боится. Никакого бесстрашия перед высотой. Никакого бесстрашия перед смертью. И болью. Особенно болью. Чимин очень хочет, чтобы ему не было больно. Он надеется на то, что ничего не почувствует. Раз и всё! Не зря же он выбрал для этого небоскрёб. Но Паку определённо точно нужно выпить ещё, потому что он до сих пор дрожит перед возможностью разбиться об асфальт кровавой лепёшкой, но не умереть. И лежать там, внизу, в луже собственной крови, хрипя от крика и чувствуя одну лишь невыносимую боль. Чимин делает вдох. Он просто хочет, чтобы всё это, наконец, прекратилось. Пак не хочет умирать. Но выхода другого просто не видит. Он ведь пытался. Пытался отвлечься. Пытался справиться с этим. Сначала спасался забитым под завязку расписанием. Так, чтобы не продохнуть. Потом хобби. Затем вкусной едой. В конце концов помогать начинает лишь музыка. А потом ничего. Чимин всё ещё очень устал. На трясущихся ногах, опираясь рукой о бетонный парапет, Пак попытался встать, выпрямив ноги. Но так только страшней. Стоять на краю намного более пугающе, чем сидеть. — О, Боже, — шепчет он одними губами. — Как высоко. Чимин сглатывает рвущийся наружу жалкий скулёж и обнимает себя руками. Холодный ветер, кажется, прошибает его насквозь. Пак шмыгает носом и заставляет себя сделать шаг. Ну, же. Давай. Всего один и всё это закончится. Всё прекратится. — Эм, простите... Раздаётся прямо за его спиной. И Чимин так пугается, что спотыкается на мокром парапете и чуть не соскальзывает туда, вниз. С самого края. Кто-то хватает его за рубашку, на себя резко тянет, и Чимин падает. Но не с крыши, а на неё. Придавив собой своего недоспасителя. Пак делает глубокий вдох. И пробует на вкус коктейль из адреналина, злости и облегчения. — Всё нормально? Немного шатаясь, Пак поднимается с «уронившего» его темноволосого мужчины, вновь присаживаясь на парапет, но теперь не лицом, а спиной к обрыву. У него кружится голова, и лопатка болит после падения. Чимин не просил о том, чтобы его спасали! — Какого чёрта...? — Выдыхает он, шипя. — Ты кто такой вообще?! Мужчина перед ним тоже поднимается. Поправляет строгий офисный костюм и принимается собирать выпавшие из пакета с логотипом Севен-Элевен пирожки. — Я Юнги. — Не... — задыхаясь от возмущения, начинает Чимин, тут же срываясь на крик. — Не надо меня останавливать! Я всё равно это сделаю! Юнги от его высокого, уходящего в писк голоса, вздрагивает. И кивает. — Ладно. — ... Что? Мужчина в костюме подходит ближе, садясь на парапет рядом, и, поставив пакет на землю, возле своих ног, разворачивает из целлофановой упаковки один из рисовых пирожков. — Прыгай, раз хочешь. Мне, в общем-то всё равно. Только давай немного попозже? — Говорит он, надкусывая первый кусочек. — А то не хочу проблем. Как будто вся эта ситуация абсолютно нормальная, пожимает мужчина плечами. — Проблем? Теряет всю прежнюю спесь Чимин, походя теперь на напуганного, замершего воробушка. — Ага. Ну, прикинь, что подумает полиция, найдя твой труп и зная, что я был здесь в это время? Наверняка ведь посмотрят камеры на лестнице. Не хочу стать убийцей самоубийцы. Хочешь помирать — помирай сам. Не будь эгоистом. — А, да... Наверное... Мешкается Пак, вновь хватаясь за почти пустую бутылку. — Я ненадолго. Съем пару штук и пойду. Просто это моё любимое место. Зачем-то говорит ему странный черноволосый Юнги в офисном костюме и с пакетом из Севен-Элевен. Наверное, думает Пак, он и сам от всей этой ситуации в шоке. Чимин кивает, делая глоток из горла и усаживаясь на влажном бетоне удобней. — Ты здесь работаешь? Точнее работал. Земля пухом и все дела, верно? Спрашивает жующий мужчина, имея в виду офисы, что под ними. — А? Нет. Нет, я... Я просто знал, что крыша здесь будет открыта. — Понятно. Хочешь? — Юнги протягивает Чимину пакет полный сладких рисовых пирожков. — Так себе для последнего ужина, конечно. Нервно смеётся мужчина. И Чимин от чего-то тоже начинает ему улыбаться. Сквозь застывшие слёзы. И бьющую дрожь. — Да уж... Отвечает Пак и берет угощение из пакета. Они едят в тишине. Пирожки вкусные. Мягкие. Чимин жуёт их неторопливо, держа липкое тесто в руках. И плачет. Вот ведь блять. Он даже умереть по-человечески не способен. — Ну, я пойду, наверное... — Неуверенно тянет Юнги, оставляя ему целый пакет ещё не тронутых рисовых сладостей. — Прости, что помешал. Приятной там тебе встречи с Богом, ну, или с Дьяволом. Как тебе больше нравится. Пак шмыгает носом, чувствуя, как соленые сопли текут по его губам, перемешиваясь со слезами. — И что, ты даже не спросишь, почему я хочу прыгнуть? Сам не зная почему и на кого злится Чимин. Его пальцы всё ещё липкие от клейкого сладкого теста. И это ощущение настолько реальное и настоящее, что словно держит его на месте магнитом. Заземляет, притягивая и не давая снова упасть. — А зачем? — В удивлении поднимает брови мужчина. — Ты, насколько я вижу, уже взрослый мальчик. Говорит он, но всё-таки не уходит. Остаётся сидеть рядом с ним, на краю. На высоте тридцати этажей. — Значит, всё для себя уже решил. Верно? Будь ты ребёнком или подростком, то я бы, конечно, тебя остановил. Но ты уже большой, самостоятельный человек. И это твоя жизнь. Делай с ней, что пожелаешь. — Ты странный. Утирает Пак своё мокрое от слёз и соплей лицо рукавом. — Эй, это не я тут собираюсь сигануть с небоскрёба! Сквозь нервный смешок отвечает Чимину странный мужчина. — Справедливо. Они снова молчат. Пакет из Севен-Элевен шуршит от ветра, нарушая тишину крыши. И Чимин впервые за вечер чувствует холод кожей, а не душой. — Знаешь, зачем самоубийцы звонят в телефон доверия? Спрашивает Юнги. — Нет. — За одобрением. Чимин поворачивает голову в его сторону. Юнги смотрит на звёзды, и Пак невольно думает, что у этого странного мужчины, что ест рисовые пирожки на крыше в свой перерыв, очень красивый профиль. — Они хотят, чтобы кто-нибудь пожалел их. Выслушал. И сказал: «Да, твоя жизнь сущий ад». — Я не хочу, чтобы меня жалели. Юнги бросает взгляд на часы, плотно сидящие на его запястье, и достаёт из пакета ещё один пирожок, очевидно планируя всё-таки задержаться. Здесь, рядом с ним. — А я и не говорю о тебе. Хотя то, что ты принимаешь мои слова на свой счёт, даёт мне повод думать о том, что внутренне ты и сам так считаешь. Так, значит... — Медленно надрывает он упаковку. — Твоя жизнь — сущий Ад? Чимин вздрагивает. У него сердце в груди замирает. И снова почему-то хочется плакать. — Я не ищу твоего одобрения! — А кто сказал, что я хочу тебе его дать? Я ведь не работаю в телефоне доверия. — Тогда к чему... К чему всё это? — Не знаю. Просто к слову пришлось. Вспомнил, вдруг, кое-что. Юнги облизывает перепачканные в тесте пальцы. — Одну цитату. Девушка звонит в телефон доверия и спрашивает: «А умирать очень больно?». Ну, дорогая моя, отвечают ей, да, но продолжать жить ещё больней. — Ты меня отговариваешь или подталкиваешь? — Сам решай. Чимин смотрит в глаза странного темноволосого мужчины в офисном костюме и не видит в них ничего кроме своего собственного отражения. — Откуда она… эта цитата? — Из одной книги. Кажется, «Уцелевший». Пак облизывает губы, зачёсывая растрёпанные волосы пальцами, чтобы не лезли в глаза и спрашивает: — И как там? В этой книге? Всё закончилось хорошо? — Относительно. Для кого-то чужое хорошо — это его плохо. Так же, как и для кого-то чужое плохо — это его хорошо. Чимин кивает в пустоту, так, как будто что-нибудь понял. — Вы работаете в офисе на двадцать пятом? Спрашивает Пак, не желая возвращаться к тишине. Он знает, что на двадцать пятом адвокатская контора. Потому что регистрировал в ней своё завещание. И там все ходят в похожих черных костюмах. — Нет, чуть выше. Пак облизывает губы, перепачканные в сладкой начинке, и, сам не зная зачем, кивает на оставшиеся в пакете пирожки, говоря: — Мои любимые. Юнги улыбается. И ветер гуляет в его волосах. — Ну, вот видишь. Тянет он, поднимаясь на ноги. — Ты всё ещё что-то любишь. Чимин от слов мужчины вздрагивает всем телом. И его ладони снова дрожать начинают. Сидеть на парапете в одиночестве становится вдруг ужасно неправильно и очень. Очень страшно. Настолько, что Пак инстинктивно отползает подальше от края. Юнги медленно направляется к выходу. Тянет за скрипучую железную дверь, открывая. Он оборачивается. — Прощай, Чимин. Улыбается ему темноволосый мужчина в чёрном костюме без пакета из Севен-Элевен. И в глазах его отражается только ночной Сеул. — Как говорится, удачной посадки. И дверь за ним закрывается. Чимин из-за слов Юнги сквозь боль хохочет. С парапета вниз, на пол, сползает и вновь захлёбывается слезами. Это правда. Пак Чимин очень-очень устал. Но он всё ещё боится высоты и любит сладкие рисовые пирожки. Чимин лишь на секунду успевает подумать о том, что никогда не говорил Юнги своего имени, как телефон в заднем кармане его джинс начинает звонить. Пак достает его дрожащими, озябшими пальцами. Смотрит на фотографию контакта и старается не разреветься сильней. — Алло? Тянет он тихо в динамик, изо всех сил пытаясь не всхлипывать. — Где ты?! Кричит в трубку его самый лучший. Самый любимый на свете друг. Единственный, кому он всё ещё дорог. — Я приехал к тебе, а тут на столе записка и, о, Боже, ты ведь в порядке?! Чимин в собственные колени лбом упирается, подавляя рвущийся из груди вой. — Чимин-и, ты слышишь меня? — Бормочет ему в ухо Ким. Сбивчиво, на надрыве. — Мы со всем справимся, да? Пожалуйста, только не делай глупостей. Хорошо? Пак головой кивает. Конечно. Конечно справятся. Обязательно. Чимин ещё не готов летать. И тем более не хочет мягкой посадки. Пакет из Севен-Элевен, полный сладких рисовых пирожков, шуршит у его ног. Чимин шепчет: — Тэ, забери меня... Мин Юнги спускается по лестнице, держа руки в карманах строгих брюк. Он улыбается. И в уголках его глаз плещется смех из дорогих сердцу воспоминаний. Самый радостный и живой. Самый драгоценный. Который он больше никогда не услышит. Юнги поправляет галстук и думает о том, что теперь светловолосому мальчику будет куда сложнее. Ведь Юнги больше не сможет осторожно и невидимо для человеческих глаз придерживать его за плечи и ловить за руку. Склеивать его трещины, не давая достигнуть предела. Дуть на разбитые коленки и помогать найти дорогу домой. Но Юнги верит. Он справится. Ведь на свете есть ещё так много прекрасного. В конце пути его ждёт человек в чёрном костюме. Чёрном пальто. В чёрной шляпе и с чёрным зонтиком-тростью. Намджун стоит на самой последней ступеньке, держа в руках карточку с его, Юнги, именем. Что начеркано корявым почерком жнеца смерти, поверх зачеркнутого «Пак Чимин» ниже. Ким жмет губы в тонкую полоску и смотрит в его глаза с печалью и болью. Юнги шагает в объятия старого друга. И с каждой ступенькой. С каждым новым шагом. Он рассыпается. Опадает на пол белыми перьями. Ведь всего один час в человеческом теле стоит ангелам хранителям собственной жизни.