Дело о русалках (страницы, не вошедшие в отчет)

Я сошел с электрички на дальней станции и машинально огляделся, ожидая увидеть «траву по пояс», как некогда обещало любимое моей мамой ВИА «Пламя». Травы не было. Был чистенький перрон, в конце которого методично шаркала по асфальту кислотно-зеленой пластиковой метлой грузная уборщица в оранжевом железнодорожном жилете. «Цивилизация», — с легкой грустью подумал я. Конечно, ехать сюда на электричке было необязательно. Порт-ключ, сапоги-скороходы или ядро Мюнхгаузена переносили в пункт назначения куда быстрее. Само собой, у них были свои минусы: огромные сапоги то и дело сваливались с ног, а ядро больше всего походило на норовистую лошадь под железным седлом. Однако, просидев четыре часа зажатым между шумной дачницей в необъятном синтетическом сомбреро с кокетливой розочкой на тулье и местным маргиналом со стойким микстом из свежего и застарелого перегара, я был согласен и на ядро. Но ядро мне не дали. Для ядра я был слишком неопытен. А все другие средства передвижения предполагали, что я «высажусь» в глухом лесу и к деревне буду выбираться в лучшем случае по карте и компасу. Когда кто-то из коллег озвучил это предложение, начальник отдела посмотрел на меня с плохо скрытой жалостью и хорошо скрытым превосходством и приказал Эллочке выписать мне командировочные и обеспечить расписанием электричек. Я поправил на плече ремень дорожной сумки, миновал один киоск и две скамейки, спустился с перрона по сырым от росы деревянным ступенькам и углубился в улицу, прямую, длинную, заставленную по обе стороны аккуратными стандартными домами. Из крохотных палисадников синхронно кивали тяжелыми головами георгины и новомодные махровые подсолнухи. Насчет сортов подсолнухов меня недавно просветила траволог Инга из отдела зелий и снадобий. Улица носила оригинальное название Центральной и, согласно карте, изученной мной в гугле, должна была плавно перейти в дорогу к Тихоплесью. Гугл не подвел: вскоре асфальт сменился щебенкой, а щебенка — проселком. Дорога то ныряла в лесок, то весело бежала мимо березовой рощи, то петляла в тальнике. Под кустами стояла темная вода, и какие-то птицы деловито ныряли в зеркальную гладь, разгоняя круги. Я планировал преодолеть четырнадцать километров часа за три, но просчитался. Непривычный к долгой ходьбе, часа через полтора я уже дышал с присвистом, а ноги гудели и горели огнем в неудобных, как оказалось, туфлях. Присев на подвернувшийся пенек, я стер со лба едкий пот и полез в сумку за покупными пирожками. В кустах что-то ухнуло. Я судорожно обернулся и уронил пирожок в густую траву. Но вокруг никого не обнаружилось, и мне стало стыдно. Оставив пирожок на поживу облепившим его муравьям, я бодрой рысью одолел оставшиеся километры и вскоре уже входил в Тихоплесье. Тихоплесье было маленькой деревушкой с редкими, как старушечьи зубы, избами. Черно-серые, лоснящиеся от старости бревна выглядели сложенными на века, крылечки красовались перилами, отполированными до шелковой гладкости сотнями ладоней, а закопченные печные трубы свидетельствовали о том, что газификация сюда еще не заглядывала. Я думал, что такие дома остались только в сказках, однако сейчас они были передо мной и выглядели на фоне обступившего их елового леса более реальными, чем оставленная мной несколько часов назад электричка с ее бледным неоновым светом и хрипящими вагонными динамиками. Первых аборигенов я встретил возле колодца — сложенного, как и избы, из неподъемных бревен. У колодца был мощный ворот в обхват толщиной, с цепи еще капала вода. На такую цепь можно было без опаски сажать юного дракона подвида «змей горыныч unum caput». Молодая женщина, легко сняв со сруба толстостенное железное ведро, переливала воду в свое, новенькое, блестевшее никелированными боками. Девочка — ее дочка, судя по схожести лиц — крутилась рядом, видимо, дожидаясь, когда можно будет идти. На женщине было вполне себе городского вида желтое платье и белые сабо. Она выглядела очень нарядной и по-летнему свежей. — Здравствуйте! — сказал я преувеличенно громко. — Вам помочь? Она выпрямилась, отводя назад прядь темных кудрявых волос, и я увидел, что глаза у нее зеленые и прозрачные, а уши — заостренные, эльфячьи. — Спасибо, не нужно, — улыбнулась она. Ведро уже кралось по-над травой, неспешно направляясь вдоль улицы к дому, а я следил за ним взглядом, открыв рот, как самый обычный, далекий от волшебства турист. Все-таки к магии привыкнуть невозможно, особенно к эльфийской. — А вы не подскажете, где тут Яга Ивановна проживает? — спросил я наконец, оторвавшись от созерцания ведра и слегка запнувшись на имени. Детские представления о злющих колдуньях, сажающих на лопате в печь беззащитных Иванушек, крепко засели в голове. И хотя Иванушкой я не был, и на жизненном пути встречались мне уже и Яги Ивановны, и Яги Петровны, и даже одна Яга Эдуардовна (в девяностые годы имя пользовалось большой популярностью в русском чародейном мире), избавиться от неприятных ассоциаций до конца я так и не сумел. — Яга Ивановна-то? А вот прямо пойдете, там по левую сторону ее изба и будет. Не ошибетесь, — махнула рукой эльфийка, указывая направление. Ее дочка выглядывала из-под руки матери, с любопытством изучая чужака не по-детски серьезными глазенками. — На курьих ножках, что ли? — блеснул я познаниями, попутно демонстрируя, что меня ничем не удивишь. — Сами увидите, — загадочно сказала моя собеседница. — А вы к ней по делу или так? — По делу, — тоненько пискнула девчонка, вцепившись рукой в желтый подол. — Вы же из-за русалок приехали, да? Не люблю я их, они у мамы ухажера защекотали… — Анариэль! — одернула дочь эльфа. — Вы на нее не обижайтесь, она у меня телепатка, с рождения дар, людей как книги читает. — Да я уж понял, — буркнул я, спешно сооружая ментальные барьеры. Вот же невезение: только зашел в деревню и первым делом наткнулся на телепата. Да еще на такого, которого молчать ни за какие деньги не уговоришь. У девчонки насчет общительности и любознательности только что на лбу не было написано. — Мам, так это же пра-а-авда! — протянуло несносное создание. — Ты тогда еще пожелала, чтоб им балроги бичами все озеро выхлестали! — Анариэль! — снова воскликнула эльфа и, видно, добавила что-то мысленно, чего я не услышал, занятый поддержанием барьеров. Делать то и другое одновременно я еще не умел: это было доступно телепатам выше третьего уровня, а я пока с грехом пополам наскреб необходимый минимум умений, чтобы сдать экзамен на первый. — Извините, у меня дела, — сказала эльфа. Я глянул вниз. Пустое ведро уже вернулось и мягко толкалось в ноги хозяйке, как кошка, просящая ее погладить. — Да-да, конечно, — отозвался я. — Я пойду. Отойдя шагов на двадцать, я бросил быстрый взгляд назад. Эльфа, без всякого напряжения крутя одной рукой тяжелый ворот, что-то объясняла насупившейся девочке. Наверное, о том, как плохо влезать в разговоры взрослых. Я вспомнил, что не спросил имени старшей. Ягин дом я действительно узнал сразу. Был он высок, как терем, и кругл. Низ его, казалось, врос в землю, а верх белел в синеве неба, споря ясностью и яркостью с облаками. Ниже белизна темнела, по ней бежали многочисленные трещины, сходясь и расходясь. Местами куски скорлупы отвалились, за ними виднелись рамы, а за рамами — ситцевые занавесочки в мелкий цветочек. Я пошел вокруг невиданного дома, ища дверь. — Эй, милок! — окликнули меня с другой стороны. Я послушно свернул на голос. Из кривоватого окна свешивалась до пояса старушонка в пестрой олимпийке поверх сборчатой белой блузы и ярко-красных бусах. На голове у старушонки был повязанный на манер банданы платок из того же ситчика, что и оконные занавески, а поверх платка — наушники, слишком большие для сморщенного, как печеное яблочко, лица. — Ты вон с той стороны зайди да потяни за веревочку! «…дверь и откроется», закончил я про себя, кивнул и пошел в указанную сторону. Там на грязной скорлупе и впрямь обнаружилась почти незаметная узловатая веревочка. Я потянул за нее, потом дернул посильнее. Дверь неожиданно легко откинулась наружу, и я едва успел придержать ее до того, как некрашеные доски заехали мне по носу. Ступив внутрь, на узкие кособокие ступеньки, я попытался притворить дверь и понял, зачем нужна щеколда с веревочкой: из-за искривления яйца книзу дверь все время норовила открыться под действием силы тяжести. Опустив щеколду на место, я поднялся по ступенькам — лампочек нигде не было, но через скорлупу проникал слабый дневной свет — и очутился в горнице. Почти в самом центре ее стояла большая русская печь — я снова вспомнил про Иванушку — а по кругу располагались кровать с тремя-четырьмя пуховыми подушками и богатым подзором до полу, обеденный стол под такой же кружевной скатертью, шкаф, больше похожий на медведя размерами и общей мрачностью, и легкий древесно-стружечный стол-«книжка», за которым сидела в вертящемся кресле сама хозяйка, уставившись в монитор. В поисковую строку Яндекса был вбит запрос «зелья от ревматизма». На панели задач виднелись значки плеера, вордовского документа и ритмично мигала «аська». — Тормозит, зараза, — сказала старушонка, стягивая наушники. — Скорость тут у нас маленькая, чай, не город. Так это ты у нас будешь Сергей Игнатьев, ведущий специалист отдела по безопасности сущностей? — Просто специалист, Яга Ивановна, — поправил я. — Не дорос еще до ведущего. — А мог бы и соврать, — обрадовалась та и принялась суетиться — на стол полетели из печи чугунок, горшочки, сковорода с чем-то, пахнущим так, что живот у меня жалобно застонал. Следом плюхнулись фыркающий самовар, посуда, банка квасу, еще запотевшая, каравай домашнего хлеба и корзинка со спелой, исходящей летним соком малиной. — Умывальник в углу, — хлебосольно сказала Яга Ивановна. — И рушничок там же. А уж потом прошу к столу, отобедать, чем бог послал. От посланного богом я, хоть и был не то атеистом, не то агностиком, не отказался и умял столько, что, оглядев разграбленный стол, устыдился. — Ничего-ничего, — понимающе заметила хозяйка. — Дело молодое, с дороги да со свежего воздуха, аппетит-то и нагулял. Может, поспать ляжешь? Вон какая перинка! — Спасибо, Яга Ивановна! — воскликнул я со всей доступной мне искренностью. — Работать надо. — Ну, работай, — согласилась она. — Щеколду только опусти, как будешь уходить. Избушка у меня недовысиженная удалась, вот и пришлось печку в центр становить, дверь на щеколду припирать… да ты иди, иди. Она уже изготовилась вновь натянуть наушники, но остановилась. — Однако, внучок пришел, — обрадовалась она. — Ты ж подожди, познакомитесь, он хоть и городской, но всех тут знает, на все твои вопросы ответит вместо меня. Лестница заскрипела, застонала под чьими-то шагами, и в горнице появился Иван — но определенно не тот, что дурак, а тот, что царевич. Это было видно по всему: по уверенному взгляду зеленоватых глаз, по свободному развороту плеч, не по-деревенски ровному загару и белозубой улыбке, напоминавшей о рекламах всех зубных паст разом. — А это, Тоша, к нам специалист приехал, — радостно сияя, сказала бабка. — Русалками заниматься будет. Ты уж ему помоги, в случае чего. Она захихикала и окончательно отгородилась от мира наушниками, жадно изучая наконец открывшиеся ссылки. — Антон, — сказал Иван, протягивая мне руку. — Рад знакомству. — ...Сергей, — ответил я и, конечно, тут же покраснел. Его ладонь была горячей и тяжелой. — Тоже неплохо, — отозвался Антон. Его глаза смеялись, выдавая фамильное сходство с бабушкой. Мы шли по улице назад к колодцу, и я рассказывал Антону о встрече с эльфами. — А, Филанна! — понимающе протянул он. — Она здесь живет столько, сколько старожилы не упомнят. И все такая же, не меняется. Похоже, в самом деле чистокровная. У нее тут история вышла… Поселился у нас чародей, из наших, лесовиков. И у них с Филанной что-то вроде любви случилось. А потом — не знаю, как и объяснить тебе то, что сами не поняли. На них, на лесовиков, русальи чары вообще-то не действуют. Но как-то майской ночью ушел он в лес за разрыв-травой — и пропал. А кончились русалочьи свадьбы — тут и узнали, что русалки его защекотали, с собой утащили. Нашли его на берегу, но там уж никакая магия, ни чародейская, ни эльфийская, помочь не могла. В лесу и похоронили. Дочка только осталась, ну, ты ее видел. — Анариэль? — удивился я. — А кто же еще? — в свою очередь, удивился Антон. — Или ты думал, ее Филанне ветром надуло? От его взгляда уши у меня снова запылали, и я пообещал себе, что, вернувшись домой, первым делом научусь контролю эмоций. Сколько можно красну девицу изображать… — Куда пойдем? — спросил Антон громко. Я огляделся. Мы стояли у колодца — не того, что утром, а другого, от которого разбегалось несколько кривоватых улочек. — Давай по часовой стрелке, — решил я. — Мне всех надо опросить. — По часовой так по часовой, — кивнул Антон и свернул налево. Я зашагал следом, пялясь на его джинсовую задницу и размышляя о своих шансах на то, что первый же симпатичный парень, попавшийся мне в командировке, будет не прочь от более близкого знакомства. Потом опомнился и на всякий случай выставил барьеры, отчетливо понимая, что если у Антона есть навыки телепатии или хотя бы эмпатии, боржоми пить явно поздно. Дом, калитку которого толкнул Антон, был в своем роде произведением искусства. Обычно избы украшались затейливым деревянным кружевом, тут же, куда ни глянь, вилось кружево железное. Крыша дома напоминала ларец какой-нибудь барыни века этак восемнадцатого. Трубы печные и водосточные, козырек крыльца, забор, двери — везде распускались кованые розы, змеились стебли невиданных цветов и блестела листва, казалось, колыхавшаяся от ветра. Даже засовы для ставен с обеих сторон завивались французскими лилиями. — Кузнец тут наш живет, Степан, — сказал Антон. — Пойдем. Он повел меня за дом, где обнаружилась невысокая кузница. Оттуда доносились равномерные удары молота, будто какой-то великан подбивал прохудившийся башмак. — Эй! — позвал Антон, стараясь попадать в промежутки между ударами. — Дядя Степан! Молот смолк, и на пороге, вытирая рукавом лицо, появился кузнец. Он посмотрел на нас исподлобья — не от неприязни, понял я, просто ему было невозможно выпрямиться в дверном проеме. «Метр девяносто пять», — прикинул я на глазок. А то и все два. — Это специалист, дядь Степан, из Москвы, — как-то легко сказал Антон. — Насчет русалок. Ты ему расскажи. — А что тут рассказывать, — буркнул кузнец. — Ушла моя в русалки, вот и все дела. — То есть как ушла? — от неожиданности брякнул я. — Как, как, — кузнец глянул на меня еще неприветливей, отпил воды из стоявшей на большом сосновом пне кружки, а остатки вылил себе в ладонь и плеснул в лицо. — Как все. Пошла да утопла. — Нарочно, что ли? — снова спросил я. В конце концов, это было моей работой. — Господь ее знает, — вдруг заговорил кузнец по-человечески. — В Троицын четверг пошла купаться, а полынь не то забыла, не то потеряла. Тут русалки и напустили мороку. Она и утопла. — А зачем же она в Троицын четверг купаться пошла? — нахмурился я. — У вас вот и баня хорошая, да и днем можно искупаться, в конце концов, что же ночи-то дожидаться… Кузнец посмотрел на меня таким тяжелым взглядом, что язык у меня тут же отнялся. — Да как же ведьма Троицын четверг пропустит? — спросил он неодобрительно-удивленно. — Это у вас в городах все позабывали, вот и разучились колдовать вручную, чародейства порастеряли. А у нас все по-старому. Ну, бывайте здоровы, спасибо, что зашли. — Он всегда такой? — спросил я у Антона, когда мы отошли от железного забора с десяток метров. — Всегда, — кивнул он. — Нет, когда жена была жива, он поприветливее был. Но не намного. А вообще, ты не забывай — у нас тут каждый кто ведун, кто знахарь, кто ведьма, кто леший. С вопросами поаккуратней. Цивилизация цивилизацией, а сглаз напустят — всем институтом снимать будете и вряд ли снимете. Придется сюда возвращаться. Он подмигнул, и я почти захотел, чтобы меня сглазили. Мне уже очень хотелось вернуться. Домов в деревне было вроде бы немного, но они так искусно прятались — один за раскидистой черемухой, другой в смородиновых кустах и разливанном море душистых трав, третий в березовой роще, — что было непонятно, сколько мы обошли и сколько еще осталось. Ничего дельного о погибших русалках мне так и не сказали, но число подозреваемых росло как снежный ком. У знахарки Анисьи, высокой чернявой женщины с такими пронзительными глазами, что ей хотелось рассказать все, как на духу, еще до того, как она возьмет в руки карты, русалка, будучи еще живой женщиной, увела мужа. Бабушка Эгера, вздыхая, пожаловалась, что племя водяных шалуний облюбовало себе самые красивые из прибрежных ив, и теперь деревьям нет покоя. Мне показалось, что вместо «шалуний» дриада хотела охарактеризовать русалок гораздо менее приятным словом. Крошечные, словно двенадцатилетние девочки, сестры-феи Динь Доновна и Дилинь Доновна, порхая вокруг меня с неимоверной скоростью и уставляя чайный столик непонятно как помещавшимися на нем блюдами со сладостями, поведали, что «эти наяды» совершенно не имеют ни стыда, ни совести, и затаптывают «кольца фей» почем зря, как будто не знают, какого труда стоит создать хоть одно! Я вышел из кукольного домика, стукнувшись лбом о низкую притолоку, несмотря на то, что не забыл наклониться перед дверью. Голова пухла от количества информации, а запах роз, что в изобилии цвели в палисаднике, еле сдерживаемые низеньким забором, бил по мозгам, как дешевые духи. — Нам сейчас на главную улицу надо вернуться, — сказал Антон, глядя на меня сочувственно. — Предлагаю напрямик, через лесок. Ты как? — Я за свежий воздух, — мрачно сказал я. — Мне надо понять, как из всего этого отчет писать. — Напишешь! — бодро ответил Антон. — Куда ты денешься! Это уж точно. Тропинка бежала через молодой ельник, который в ярком свете летнего полудня казался не мрачным, а уютно-таинственным. Пахло нагретой хвоей, травками и смолистой корой. Где-то в чаще цвинькала пичуга, и я думал, как было бы хорошо целоваться с Антоном на какой-нибудь земляничной полянке. А, может, и не только целоваться… Увлекшись, я не заметил прятавшейся в траве коряги, споткнулся и вцепился в то, что было ближе всего. Антоново плечо, впитавшее солнце, было гладким, бронзовым и горячим. Отлепиться от него оказалось неимоверно трудно. А идти дальше — совсем затруднительно. — Я сверну ненадолго, — сказал я, показав подбородком на заросли акации. Антон понимающе кивнул и сбавил шаг. Я нырнул в кусты, ожидаемо обнаружил за ними чистый ельник с пружинящим под ногами мхом, прислонился к наиболее симпатичной елочке и дернул «молнию» на джинсах. Ладонь привычно скользнула в трусы, плотно обхватив член. От жары ли, от непривычных запахов леса или от близости Антона — а может, от всего сразу — я кончил неожиданно быстро и немножко постоял, привалившись спиной к огромной старой ели и, закрыв глаза, наслаждаясь летом, лесом и возможным прекрасным будущим. Что-то мне подсказывало, что Антон… Поблизости звонко щелкнула ветка — и даже я, до мозга костей человек городской, сообразил, что ветки ломаются только под чьей-то ногой. Я дернул «молнию» вверх так стремительно, что чуть не прищемил кожу, и завертел головой в поисках наблюдателя. Никого не обнаружив, я наклонился, чтобы выдернуть кусок мха, а выпрямляясь, вздрогнул. Прямо передо мной неведомо как очутился старичок, будто вышедший из сказок: длинная седая борода, лапти с завязками, длинный, подпоясанный веревкой… кафтан? Армяк? Сермяга? Я подумал, что историю костюма стоило в свое время читать внимательнее. — Ну вы меня и напугали, — сказал я, небрежно вытирая мхом руку и отчаянно надеясь, что он не видел моих развлечений. — А кто ж тебя учил, мил друг? — спросил дедок низким и вкрадчивым голосом. Он двинулся влево, держа руки за спиной, а я крутился на месте, стараясь все время смотреть прямо на него. Почему-то казалось опасным выпускать этого лесного гостя из виду. — Кто же тебя учил, что разговор надо так начинать? А поздороваться со старым человеком, а добра ему пожелать, а поклониться уважительно, э? — Простите, — сказал я покаянно, лихорадочно вспоминая рекомендации на такой случай. Пока ничего умного в голову не приходило. — Простите, я от неожиданности. Вы так внезапно появились. Здравствуйте, конечно же. Доброго вам здоровья, хорошего дня… Ох, полагалось сказать что-то еще, непременно — но дед так и крутился против часовой стрелки, а я поворачивался следом, стараясь делать это ненавязчиво и уважительно, и при этом гадал, видел ли он, чем я занимался, и не считается ли это осквернением леса и его хозяина. Замороченный своими мыслями, я путался в словах, экал, мекал и заикался. В конце концов, лешего я видел впервые в жизни. — Вижу, без подарка в лес-то пришел, — неодобрительно высказал наконец свою обиду лесовик. — Не уважаешь, не-е-ет, не уважаешь. Я побожился, что уважаю — именем Билла Гейтса почему-то. Но старичок становился все смурней и смурней. — Иди, — сказал он наконец раздраженно. — Вот тебе подарок мой. Не потеряй! И он взмахнул руками, которые до этого так и держал за спиной. Сначала я не понял, чем одарил меня леший, и даже недоуменно похлопал глазами, глядя на то место, где он всего секунду назад стоял. Потом почесал локоть, плечо и все равно ничего не понял. Но когда у меня разом защекотало на шее, под коленками и в паху, я сообразил, что случилось, и быстренько запаниковал. Дед одарил меня полными пригоршнями щекоталушек. Существуют ли такие создания на самом деле или это особый вид магии, наши институтские зоологи, насколько я знаю, до сих пор не разобрались. Но то, что они способны защекотать человека до нервного расстройства или даже до смерти, мне было известно доподлинно. Смех уже подбирался к горлу, щекоча изнутри не хуже, чем щекоталушки снаружи. Срочно к Яге Ивановне, подумал я и стал ломиться через кусты к дороге. Проломившись, огляделся — вокруг стоял все тот же приветливый зеленый лес. Никакой дороги и близко не было. Не обращая внимания на противный вакуум в груди, я вернулся обратно и принялся рассуждать логически. Вот кусты, вот поляна, вот та самая елка… или не та? Чертов лешак, отвел глаза, заставил-таки заблудиться. Я судорожно сглотнул и расхохотался. Щекоталушки добрались уже до подмышек и старались вовсю. Я представил, как в отчете по первой практике, прямо посреди пустого листа, мне напишут: «Не пройдена по причине летального исхода от воздействия щекоталушек обыкновенных», и расхохотался еще сильнее, с подвизгиванием. И шмыгнул носом. И услышал, как меня зовут по имени откуда-то справа. — Антон! — заорал я так громко, как только мог. — Антон, я здесь! Минут через десять, растянувшихся по моим ощущениям примерно на час, Антон появился между елей, в легкой лесной паутине и с недовольным лицом. — Ну, ты где потерялся? — спросил он. — Ужин ждет, а ты тут… Он замолчал и внимательно посмотрел на меня, едва сдерживающего смех. — Я лешего встретил, — быстро сказал я. — Щекоталушки… — и фыркнул помимо воли — очень уж забавно порхали по шее невидимые перышки. — Это дед Яромир умеет, — озабоченно сказал Антон. — Тебя сейчас срочно к бабушке надо — наговоры она снимает будь здоров. Я снова заржал, неестественно громко, как, наверное, ржали кони всех трех богатырей с картины Васнецова — и ржал так до самой яичной избушки. К концу дороги сил ни на что другое у меня уже не оставалось: я буквально висел на плече у Антона, а тот тащил меня, время от времени окидывая встревоженным взглядом. Но на долгожданное телесное соприкосновение мне в этот момент было ровным счетом наплевать. — Это кто ж тебя так, милок? — всплеснула руками Яга Ивановна, когда я рухнул на лавку, хохоча и икая. — Да дед Яромир, — отозвался Антон. Он, тяжело дыша, плескал на себя водой из рукомойника. — Ах ты ж господи, — запричитала старуха. Она отогнала внука от рукомойника, набрала в ладони воды, пошептала в нее что-то и выплеснула у меня над головой. Меня обдало ледяными брызгами. Я от неожиданности икнул еще пару раз и замолчал, прислушиваясь к ощущениям. Щекоталушек не было — нигде. — Яга Ивановна, спасибо вам! — воскликнул я не своим, сиплым от долгого надсадного смеха голосом. — Если бы не вы… — Еще легко отделался! — заметил умывшийся и вновь повеселевший Антон. — Кто ж в лесу с первым встречным-поперечным запросто беседует? Мог бы ведь и на кикимору наткнуться, и на анчутку, а то и на шишигу. Лутовки-то с собой ведь не было! Так, бабушка? Яга Ивановна отвернулась от меня и, уперев в бока жилистые кулачки, двинулась на внука. — А ты, умник, где в это время был? — зашипела она не хуже гусыни. — Я тебе что поручила? Присматривать за гостем. А ты зубоскальничаешь! Она даже позы не изменила, но Антон пушинкой отлетел от бабки к стене, да там и остался, держась за щеку. Звук пощечины эхом откликнулся где-то за окном. Я удивленно заморгал глазами. Сильна бабка! — Ужин на столе, — сказала она строго. — Поедите — полотенцем накроете, чтоб не заветрелось. Спать на сеновал пойдешь, Сережа — вон я тебе постельное приготовила. А ты, оболтус, — Антон виновато глянул на нее, — чтобы со двора ни шагу! Разбаловался у бабки, страх и совесть потерял! — Она всегда такая? — спросил я, запивая молоком свежую, явно домашнюю, пятую по счету булку. — Сколько помню, — ответил Антон, не отставая от меня, и улыбнулся. — Мама говорит, первой красавицей раньше в деревне была. — Ты, наверное, в нее пошел, — привычно сказал я раньше, чем успел подумать. Сеновалом у бабки гордо именовался крохотный двухэтажный сарайчик, где внизу жила большая белая бодливая коза Аграфена, а наверху располагалось что-то вроде высокого чердака, где ворохом было навалено свежее сено. Лезть туда полагалось по лесенке из связанных каким-то мочалом жердочек. Лесенка угрожающе поскрипывала под моим весом, а я прикидывал, что лететь вниз тут недалеко, и максимум, что мне грозит при падении — пара синяков и ссадин. Но обошлось — я без приключений добрался до верха, бросил на душистую траву старый полушубок и большую пуховую подушку, ничего, казалось, не весящую, накрыл все это великолепие простынкой, разделся и растянулся на мягкой травяной перине. Звезды приветливо смотрели в ветровое окошко, трещали цикады в ночи, громко вздыхала внизу Аграфена, и счастье казалось полным. Правда, только казалось — минут через пять я обнаружил, что от полушубка пахнет пылью и нафталином, а сухие стебли больно колют руки через простынь. «Надо сходить попросить у Яги Ивановны еще какой-нибудь кожух», — подумал я и уснул. Проснулся я от того, что совсем близко сено хрустело под чьими-то шагами. «Степан!» — почему-то подумал я. Но незнакомец присел на мою постель и очень знакомым голосом сказал: — Подвинься. — Ан-тон? — спросил я, проснувшись от неожиданности, но все еще путая сон и реальность. — Ты здесь чего? — А ты угадай, — ответил Антон и очень по-хозяйски полез мне в трусы. Я зачем-то вяло посопротивлялся, а потом повернулся к нему и стал целоваться, как хотел сегодня в лесу. Антон был горячим, будто солнечные лучи прилипли к его коже навсегда, и я очень охотно раздвигал ноги, подставлялся и постанывал в такт, смутно недоумевая, почему раньше считал это проявлением слабости, недостойным мужчины. Сено все также кололо шею, а старый тулуп натирал спину даже через простыню, но вот теперь счастье было несомненно полным. Оно даже переливалось через край, быстро впитываясь в отбеленный лен простыни. «И как я буду завтра возвращать ее хозяйке?» — лениво подумал я и уснул во второй раз, удобно устроившись на Антоновой руке. Утро было чуть прохладным, очень зеленым, солнечным и мекающим. Я подполз к дверце, ведущей на чердак, и свесил голову вниз. Яга Ивановна, с подойником в одной руке и пачкой «Примы» в другой, зашла в сарайчик и о чем-то заговорила с Аграфеной. Я мог поклясться, что коза ей отвечает. При мысли, о чем именно может рассказывать животное, мне стало стыдно. Яга Ивановна тем временем скормила Аграфене сигарету из пачки и села доить. Молоко звонко цвиркало в стенки жестяного подойника. Я сполз с сеновала, постаравшись сделать это незаметно, и направился было к уличному рукомойнику, где вода была не просто холодной, а какой-то родниковой, похожей на свежесобранную росу… — Утро доброе, — сказал Ягин голос мне вслед. — Доброе, — ответил я, поворачиваясь к бабке и неискусно изображая удивление. Она все так же сидела спиной к двери и привычно-споро доила козу. Мелкие розочки по углам ее платка весело подмигнули мне. Я подумал, что не стал бы тут жить ни за какие булки с парным козьим молоком. Здесь же все обо всем знают! «А вот о русалках никто не знает», — сказал внутренний голос как-то странно. Я уже собирался побеседовать с ним по-свойски, но тут из-за угла показался Антон, и мои благие намерения тут же пошли прахом. — Как спалось? — спросил он. Я быстренько покраснел, еще раз пообещал себе отучиться от этой привычки, ответил, что спалось замечательно, получил шлепок по заднице, и сбежал в дом, где меня ждали оладьи с медом и молоком. Я ел жадно, с тем же удовольствием, с каким ночью целовался. Единственным темным пятном на сияющем рушнике этого утра оставались русалки, черт бы их побрал… что, собственно, и случилось. Оставалось понять, почему. К счастью, неопрошенных свидетелей оставалось не так уж много. К счастью — потому что у нас стало уходить слишком много времени на то, чтобы дойти от одного дома до другого. Лето предоставляло массу возможностей получить удовольствие от общения с природой, и мы старались не упускать ни одной. Ни одна из моих немногочисленных предыдущих командировок не была столь яркой и насыщенной. Один раз я даже всерьез задумался о том, чтобы остаться в Тихоплесье насовсем. А что, буду изучать быт и нравы местных обитателей, писать статьи для знахарско-чародейских сайтов, чинить тихоплесовцам компьютеры — как раз после завтрака мне пришлось ковыряться с бабкиным чудом техники, где по неизвестной причине слетели все настройки интернета. Можно даже монографию разработать — «Применение современных технических средств в прикладном чародействе и траволечении». Словом, фантазия заносила меня в неведомые и ласковые дали… В близком же настоящем все было далеко не так радужно. Казалось, что у каждого без исключения жителя деревушки имелся свой, любовно взлелеянный, зуб на русалок. А самое главное, я так и не нашел ни одного способа, с помощью которого русалок можно было бы заставить выброситься на берег. Ни в институте, готовясь к командировке, ни здесь, через тихоходный интернет Яги Ивановны, я не смог найти ни одной подсказки, ни одной зацепки, намекающей на что-либо подобное. А жители на этот счет молчали так надежно, будто набрали в рот воды из русальего омута. Так что ко дню отъезда мои надежды на успешное раскрытие загадочного дела были призрачны, как уайльдовский лорд из Кентервилля. Там, помнится, тайну раскрыли весьма успешно; вот только мне никакое привидение помогать не рвалось. Выйти из Тихоплесья я думал после обеда, чтобы успеть на вечернюю электричку. Конечно, можно было отправиться в путь и утром, но я отчаянно цеплялся за последнюю возможность что-либо выяснить. Всех жителей деревни я уже знал не только в лицо, но и по имени-отчеству, и не надеялся услышать от них что-либо новое, поэтому попросил Антона проводить меня на берег Тихоструйки — туда, где все и произошло. Наверное, с этого следовало бы начать; однако сыщик из меня был неважный. — Пришли, — сказал Антон, когда мы вышли на красивейшее место из всех, что я видел за последние дни. Река делала здесь крутой поворот; излучина переливалась зеленью, могучие прибрежные ивы полоскали в воде ветви, как хозяйки полощут белье. По берегам сбились стайками белые и золотые кувшинки, а середина реки блестела под солнцем, как текучее стекло. Мягкая свежая трава устилала очерченный рекой луг, по которому вилась до берега узкая пыльная тропка. — Вот здесь все и случилось, — Антон остановился за несколько метров до берега. — Утро туманное было, Марья-травница кленовые листья для отвара пришла набрать, так прямо на них чуть не наступила. Лежат, говорит, в рядок, синие, зеленые, в тине все, спят как будто. А туман розовеет, солнце всходит. Она и травой их накрыть не успела, как лучи сквозь туман ударили, русалки и потекли водой… На глазах растаяли. Ну, ты знаешь, как это бывает. — Читал, — отозвался я, ковыряя носком ботинка сырую почву, будто она могла мне что-то подсказать. У меня была уйма подозреваемых и ничего больше: ни догадок, ни доказательств, ни даже трупов. — Ну что, пойдем? — прервал молчание Антон. — Не то опоздаешь на электричку. А следующая только утром, на работе беспокоиться будут. — Угу, — буркнул я. — А когда отчет прочитают — еще больше забеспокоятся: как это они меня почти полгода на испытательном сроке держали и не разглядели, что практик из меня никакой. — Ты что, серьезно? — спросил Антон, заглядывая мне в лицо. — Шучу, — хмыкнул я. — Конечно, все будут страшно рады читать, как я пил чай в каждой избе деревни, вел задушевные беседы о способах приготовления пирожкового теста и трахался с внуком одной из подозреваемых. — Ты и бабку мою подозреваешь? — весело изумился Антон. Его непонятное веселье стало меня раздражать. Это было даже хорошо. Если я разозлюсь на него как следует, мне будет гораздо проще уехать. А то командировочный роман стал приобретать какие-то слишком уж серьезные очертания. — Вот только не надо считать меня полным идиотом, — сказал я. — Зелья от ревматизма — я же помню. Не думаю, что река тут петляет, как заяц. Излучина, скорей всего, только одна на десяток километров, и именно туда все ходили за травами, когда ревматизм прихватывал. В общем, добыча сама шла к русалкам в руки. А Яга Ивановна собралась сама зелье варить. Так сказать, поточным методом. Наверное, русалки хотели конкурентку в омут затянуть, да кишка тонка оказалась против бабульки. — Шаткие предположения, не выдерживающие никакой критики, — оценил ход моих мыслей Антон. — Сам знаю, — буркнул я, ускоряя шаг. Некоторое время мы шли молча. Потом Антон тронул меня за плечо. — Слушай, — начал он, и я подумал, что в первый раз вижу его смущенным. — Я лучше скажу… В общем… самоубийство это. — Что именно? — не понял я. — В институт вернуться? Так я знаю, головы мне точно не сносить. Но какие у меня варианты… — Да нет же, — перебил Антон. — Русалки. Самоубийство это. Массовый суицид — если можно так про утопленниц сказать. — Зачем? — спросил я, ничего не понимая. Антон вздохнул. — Русалкой, знаешь ли, быть нерадостно, — сказал он со знанием дела, будто сам русалил века два. — Мокро, склизко, холодно, солнца не увидишь, хоть ты наизнанку вывернись. Поэтому, когда в омуте тринадцать русалок собирается, они могут, по общему согласию, на берег выброситься в воскресную ночь и утром растаять под солнцем. — Так просто? — не поверил я своим ушам. — Конечно, — кивнул Антон. — Да ты, если хочешь, в Купальскую ночь приезжай, сам у них спросишь. — У кого? — задал очередной вопрос я, запутавшись окончательно. — Да у русалок же, — объяснил Антон. — Это же неупокоенные души — куда они отсюда денутся? Водой станут, в землю впитаются, в облака превратятся, дождем прольются — на Купальскую ночь снова в реку вернутся, людей морочить да хохотом пугать. А все равно, как ни крути, приключение, жить веселее. — Кто-то в институте должен был знать об этом, — медленно произнес я. Мысли, вопреки тону, метались, как вспугнутые воробьи. — Любой хороший специалист по нечисти, — подтвердил Антон. — Тогда за каким хреном? — На душе у меня было неуютно и грязно, как в заброшенной квартире. — За каким хреном было посылать меня сюда, зря тратить время? — Ну почему же зря? — Антон обнял меня за плечи, я дернулся, но смирился. — Где бы ты еще столько узнал о чародеях, как не у нас? Деревня-то уникальная — нигде столько разных созданий не живет, как в Тихоплесье. А с другой стороны — часто ли к нам новые люди приезжают? Кому интересно слушать Эгерины жалобы или Анисьины истории? Их уж все наизусть знают. А тут ты — свеженький, с расспросами. Бабки поговорили — так тоже будто помолодели. А дед Яромир — да ему порчу навести последний раз годы так в семидесятые удавалось. Какой дурак не ведает, как наш леший выглядит и какие разговоры любит? А бабуле ты вон как с компьютером помог — она не нарадуется, что мастера из райцентра теперь не ждать, сама все настроить может. — Думаешь, меня за этим посылали? — спросил я недоверчиво. — Уверен! — заявил он. — Что для стажера главное? Опыта набраться. Вот и набрался… Он чуть сильнее сжал руку на моем плече. — Кстати, то, чем мы занимались, ты тоже считаешь зряшным делом? — спросил он тем небрежным тоном, который я уже слышал, когда речь заходила о небезразличных ему вещах. Я уже собирался ответить, когда в голову пришло одно соображение. Очевидно, после нескольких потрясений мозги у меня наконец заработали как надо. — Говоришь, в деревне каждый кто ведун, кто знахарь? — припомнил я его слова. — А сам-то ты кто? Он улыбнулся иванцаревичевой улыбкой. — Я уж думал, не спросишь. Ясновидец я. Не очень сильный, но кое-что могу. Достаточно для того, чтобы приехать в Тихоплесье именно в эту неделю. Я вдруг заметил, что воздух пахнет грибной прелью. Наверное, в августе здесь полно маслят и лисичек, а то важных боровичков. — Встретимся в Москве, — сказал я, не сомневаясь, что так оно и будет. — Пиши в аську, — отозвался Антон. — Ты же сохранил мой номер, пока бабке сеть настраивал? — Еще бы, — не стал я отпираться. — Если я не разбираюсь в русалках, это не значит, что у меня нет мозгов. Просто… опыта не хватает. — Обеспечим, — пообещал Антон — и что-то мне подсказывало, что говорит он вовсе не о русалках.