Фем-сонг

Уилл Тернер — потерянная душа, Уилл Тернер бессмертен, Уилл Тернер — Харон в пиратской бандане, переправляющий к берегам Смерти души тех, чье сердце не лежит в сундуке залогом вечности. Уилл Тернер сходил на берег семьсот пятьдесят четыре дня назад. Теперь у нее впереди — восемь лет вечности. Уже второй вечности, составленной, как из бусин, из одинаковых дней ее единственной жизни. А Джек на Тортуге. Наверное, Джек на Тортуге — если, конечно, не на Кубе, и не в Порт-о-Пренсе и если морской дьявол не занес его в Санто-Доминго — тогда он точно на Тортуге. В общем, Джек где-то там, где есть ром. Лиз отворачивается от черного в дырках звезд прямоугольника окна и находит в зыбкой темноте губы Аны. Вкус рома, табака и соли — совсем, как у Уилла. Или у Джека. …— Уилла ждешь? — она появилась за спиной неожиданно, когда Элизабет, щурясь до слез, всматривалась в дрожащий и сверкающий простор. Оттуда, где небо терялось в море, к ней всегда приходили самые неожиданные, самые захватывающие, самые увлекательные приключения. Анамариа пришла с другой стороны. — Или Джека? — снова спросила пиратка, локтями опираясь на перила: в левой руке — стакан, рома на донышке; черная шляпа — низко на лоб, черные глаза — и море в них, черные волосы треплет соленый ветер… Элизабет забыла о море, смотрела жадно, как в первый раз видела. — А может, ни того, ни другого? — стакан покатился по деревянному настилу, свалился в воду с громким бульком — морским чертям на радость; Анамариа пальцем сдвинула шляпу на затылок. — Может, ты просто любишь… пиратов? Ана целует в ответ, но она уже не здесь, она там, в море, за штурвалом своего «Скитальца». Море, думает Лиз, la mar — ее вечная соперница, забирающая у нее всех, одного за другим. Элизабет Тернер — водоросль, что остается на берегу, когда прилив отступает, забирая с собой капитанов и их корабли… — Давай выпьем, — предлагает она. Звякает в темноте стекло о стекло, булькает ром, Ана говорит: — За попутный ветер! — За возвращение в гавань, — смеется Лиз, выплескивая ром в смятое платье у кровати, как когда-то, несколько вечностей назад, в песок далекого острова. Ана спит, и ей снится море. Платье Лиз пахнет ромом, а руки — керосином, слитым из фонаря. От ночного ветра стучат зубы, и она стискивает их все сильнее. Челюсть болит от напряжения, но Лиз этого не замечает. Ночная улица пахнет морем, спящим, вздыхающим во сне. Она оказывается в трюме «Скитальца» быстрее, чем на собственной кухне поутру. Часовые пьянствуют в трюме, остальные — на берегу. Последняя ночь на суше… Лиз улыбается. Пустая бутыль катится в сторону, Элизабет поднимается по лестнице — платье путается в ногах, снимает ближайший фонарь и швыряет вниз, в трюм. Веселое, голодное пламя бежит по керосиновой дорожке в поисках пищи — дерева, просмоленных тросов, бочек с порохом. Лиз плотно закрывает люк. Канат обжигает ладони, когда она скользит вниз, в легкую лодчонку. Она уже подгребает к берегу, когда первый язык пламени вырывается из пушечного порта. Добежав до дома, она сдирает с себя воняющее керосином платье, засовывает его комом в чулан, между старых пыльных кресел, и залезает под одеяло, греться у обжигающего бока Анамарии. За окном робко разгорается зарево пожара в порту. Завтра «Скиталец» не выйдет в море. La mar на этот раз проиграла. Элизабет Тернер счастливо вздыхает и засыпает.