Волшебных дел мастер

Гаррик никогда еще не видел столько магии сразу. Магия была здесь повсюду: в ворохе мягких золотистых стружек под точильным станком, в чане с морской водой, где вымачивались куски древесины, в многочисленных колбах и коробках, уставлявших узкие стеллажи. Гаррик подбежал к самому яркому пятну — это оказалось птичье перо, такое алое, что было страшно дотронуться. Мальчик все-таки коснулся его пальцем — перо не жглось, — быстро отдернул руку и оглянулся на отца — не заругает ли? Но отец молча улыбался, и Гаррик потрогал перо еще раз, уже смелее, а потом провел рукой по влажному бортику чана и долго украдкой нюхал ладонь — она пахла солью и берегом моря. Джон Олливандер простил бы сыну и большую шалость, чем игру с пером феникса. Наследственность, династия — вещи, важные для взрослых; но если бы шестилетнему Гаррику не понравилось в мастерской, искусственно увлечь его семейным делом было бы непросто. Олливандеры изготавливали волшебные палочки с 382 года до Рождества Христова; семейство переживало взлеты и падения, разрасталось, основывая филиалы фирмы в городах Европы, и хирело во время войн и эпидемий. Но к началу двадцатого века осталась только одна ветвь Олливандеров — английская, и лишь Гаррику — младшему ребенку и единственному сыну — мог передать сейчас Джон Олливандер дело и знания, неисчислимый опыт, накопленный на протяжении двух тысячелетий. Олливандеры считались долгожителями, но даже для них этот срок представлялся немалым. И Джон с нежностью смотрел на сына, который, подражая отцу, вымачивал в выпрошенной у матери чашке с раствором поваренной соли несколько крупных стружек, собираясь сделать из них «палочки». На следующий день после получения письма из Хогвартса Джон впервые привел Гаррика в лавку не для того, чтобы рассказывать о палочках. Он продал сотни палочек на своем веку, но сейчас голос Джона дрогнул, когда он нарочито официально произнес: «Что ж, посмотрим, какая палочка подойдет вам, молодой человек. Точнее, какой палочке подойдете вы — ведь палочка сама выбирает себе волшебника!». — Это правда, пап? — спросил Гаррик серьезно. Он стоял перед огромным стеллажом с футлярами, заложив руки за спину, в новенькой школьной мантии, и Джон представил, как лет через тридцать к нему будут обращаться «мистер Олливандер», а сам Джон, если доживет до тех времен, получит прозвище «старого Олливандера». Он улыбнулся, чтобы скрыть волнение. — Ты ведь понимаешь, Гаррик, — сказал он серьезно — только так говорил он с сыном о палочках, никогда не делая скидки на возраст, — что абсолютной правды не существует. В общем и целом — да, это правда. Так же как правда и то, что люди не летают, а Земля круглая. Но при некоторых условиях эта правда будет неверна. Люди летают, если правильно применить к ним заклинание левитации или посадить в эту маггловскую штуку, о которой я тебе рассказывал. Земля круглая, но при некоторых ритуалах, составленных очень давно, нам приходится считать, что земля плоская и стоит на трех китах. Палочка выбирает волшебника, это верно; но палочки неразумны. Сильная палочка может тянуться к сильному волшебнику, не понимая, что вместе они будут разрушительны, как ураган. Кто же должен подумать об этом вместо палочки? — Я? — спросил Гаррик решительно. Джон Олливандер засмеялся. — Мастер, — ответил он. — Сейчас это я, но когда-нибудь ты займешь мое место. Он протянул сыну палочку. Она была выбрана еще полтора года назад и дожидалась своего часа в ящике стола. Десять с половиной дюймов, остролист и совиные перья — прекрасное сочетание. — Иди к маме, — сказал он, и Гаррик побежал вверх по лестнице, спеша поделиться с матерью своей радостью. У Джона сжалось сердце — его мечта почти осуществилась, род продолжился, дело сохранено. Чего еще желать человеку?

* * *

В Хогвартсе Гаррик больше всего полюбил Чары и Нумерологию. Нумерология лежала в основе измерений, необходимых, чтобы сделать палочку, а Чары действительно зачаровывали юного Олливандера: нигде нельзя было более наглядно увидеть, насколько палочка и волшебник подходят друг другу или как трудно им порой найти общий язык. Гаррик замечал каждую мелочь и складывал в памяти, зная, что все это пригодится ему впоследствии. Много раз ему хотелось подойти к одногруппнику, поправить, показать, как правильно держать палочку — он-то с раннего детства видел, как отец «укрощает» новые палочки, еще ничему не обученные. Но Гаррик сдерживался — чтобы не прослыть «умником», думал он. Но к старшим курсам он уже точно знал, что не хочет, чтобы кто-то понимал палочки лучше его самого. Третьим предметом, которому Гаррик Олливандер отдавал душу и все свободное время, были Прорицания. Каждый мастер, изготавливавший и продававший палочки, обладал хотя бы зачатками ясновидения — ведь одних только измерений было недостаточно, чтобы понять, подходит ли палочка волшебнику. Зачастую мастера могли предвидеть факультет, на который попадет юный маг, и подбирали палочку соответственно этому: гордые и бесстрашные — для Гриффиндора, внимательные и быстрые — для Рейвенкло, сильные и добрые — для Хаффлпаффа… В Гаррике был врожденный талант ясновидца, а Кассандра Трелони помогла достаточно развить его. Она была замечательным педагогом и замечательной провидицей. И когда через много лет к Олливандеру пришла за своей первой палочкой ее правнучка, он был очень разочарован: Сивилла, несмотря на громкое имя, не обладала и десятой долей способностей и достоинств знаменитой родственницы. Гаррик подобрал для нее самую рядовую, ничем не примечательную палочку. Конечно, можно было бы продать ей другую, более мощную, способную поддержать и развить в Сивилле слабый талант. Но он все равно был бы блеском свечи по сравнению с солнцем; к чему же умножать количество свечей? Семь лет, казавшихся бесконечно долгими одиннадцатилетнему Гаррику, показались такими же долгими и Гаррику восемнадцатилетнему, но теперь у этого срока было одно большое преимущество: он был позади. Джон Олливандер мог не волноваться — никакие искушения Хогвартса не могли сбить его сына с толку, соблазнить иной стезей, другой профессией. Сдав экзамены — почти все на «превосходно» — Гаррик вернулся под крышу родного дома, и жизнь пошла своим чередом. Все чаще Гаррик заменял отца за прилавком, все больше времени проводил в мастерской, вываривая дерево в смолистых опилках, просушивая вдали от солнечных лучей и сквозняков, пропитывая маслом и натирая воском готовые палочки перед тем, как вложить в них сердцевину. Джон с гордостью замечал, что сын становится лучшим мастером, чем он сам. Только одно расстраивало старика: за всеми этими делами сын так и не собрался завести семью. Джон заговорил об этом на смертном одре, наказывая сыну обязательно жениться, родить наследника и продолжить династию. — Я постараюсь, папа, — сказал Гаррик, уже зная, что ничего подобного не сделает. Ему было некогда искать жену, нести неизбежные семейные обязанности. Гораздо интереснее казалось следить за теми, в чьей судьбе он когда-то принял участие, продав ту или иную палочку. Дети взрослели; и Гаррик Олливандер заключал сам с собой пари — вот этот будет аврором, тот пойдет в Министерство, а этому бесшабашному бездельнику грозит Азкабан. Он ошибался, но с каждым годом — все реже. Зная характер волшебника и характер его палочки, быть провидцем оказывалось несложно. Впрочем, была и другая причина, по которой мастер палочек оставался неженатым и бездетным. Он не мог себе представить, как будет отдавать с таким терпением, с таким упорством накопленные знания кому-то другому, пусть даже собственному сыну. При одной мысли об этом Гаррику становилось нехорошо, будто он, придя утром в лавку, обнаружил, что ее ограбили, унеся все готовые палочки и оставив валяться на полу заготовки и неудачные экземпляры. Он думал, что мог бы поделиться своими знаниями при необходимости, но совсем не хочет делать это просто потому, что «так нужно». А может быть — и не хотел, и не мог. Он гладил полированные тела палочек с тем же наслаждением, с которым другие прикасались к телам жен и любовниц, и думал, что его наслаждение — куда выше, ярче и утонченней. Палочки хранились на полках в видимом беспорядке, и только сам Гаррик знал, как и где найти нужную. Лавка была для него целым государством со множеством подданных, которые дружили и враждовали меж собой. Палочки из граба и самшита не любили липу, ясень, сосну; палочки длиннее двенадцати дюймов плохо выносили соседство с теми, что были длиннее десяти и прекрасно уживались с девятидюймовыми; палочки с сердцевиной из пера феникса или гиппогрифа не предъявляли особенных претензий к соседям, но особенно благоволили палочкам с шерстью единорога. Это был поистине волшебный мир среди магической обыденности. Однажды в лавке появился необычный посетитель. Тридцатые годы и так нельзя было назвать заурядным; но посетитель, переступивший порог в тот день, был необычен даже для этого тревожного времени. Это был одиннадцатилетний мальчик в маггловской одежде, недорогой, чистой и чем-то неуловимо напоминавшей форменную. Не только одежда выдавала в нем пришельца, но и взгляд: мальчик явно впервые видел и Косой переулок, и его магазины, и волшебные вещи, что продавались здесь, и пеструю толпу магов. Олливандер взглянул на него заинтересованно. Он привык к магглорожденным в своей лавке, к их горящим глазам, восхищенным вздохам и бесконечной радости, которую испытывает любой ребенок при виде чудес. Но этот бледный черноволосый мальчик держал себя в руках так, что позавидовал бы взрослый. Конечно, контролировать взгляд и мелкую мимику лица он не мог; и это было бы уже чересчур, подумал Олливандер, с любопытством глядя на дверь в ожидании того, кто сопровождал мальчика. Но никто не появлялся. — Мне сказали, что здесь можно купить… волшебную палочку, — произнес мальчик так, будто еще не решил, стоит ли ему быть вежливым или высокомерным. Перед словом «волшебная» он споткнулся — это, несомненно, был магглорожденный или полукровка, воспитывавшийся у магглов. Он уставился на Олливандера по-змеиному немигающим взглядом, и только тогда Гаррик понял, что никого больше не будет и что мальчик пришел один. — Совершенно верно, молодой человек, — ответил он, интуитивно удерживаясь от любых признаков сюсюканья в голосе — что-то подсказывало ему, что этого делать не стоит. — Позвольте… Нумерология свидетельствовала о сильной магии, решительной воле и готовности идти к цели. Олливандер задумался. Граб? Тис? Самшит? А сердцевина — жила дракона или змеиное серебро? Он несомненно видел будущим мальчика Слизерин… Палочки перешептывались, тянулись к волшебнику, интересовались, узнавали, замолкали разочарованно. Те, что были с шерстью единорога, затихли, молчали, как будто их и не было. Зато те, что вымачивались в змеиной крови, ожили, зашелестели. Одна из палочек, с обломком клыка василиска, ворочалась в коробке, хрустела оберточной бумагой. Гаррик испугался, что она сейчас вырвется из-под крышки и испортит ему все удовольствие от необычного визитера. Он запечатал футляр непоседы невербальным Коллопортусом и присмотрелся к мальчику внимательнее, вытесняя из сознания все, что касалось текущего момента, будничных дел, обыденных мелочей. И увидел… Это было необыкновенно яркое видение — как вспышка молнии. — Ты будешь умирать и возрождаться, как феникс… — прошептал он, забыв об условностях, и протянул руку, чтобы коснуться лба мальчика. Тот отшатнулся. — Что? — переспросил он. — Вы не могли бы продать мне палочку побыстрее? Я тороплюсь. — Да-да, конечно, — придя в себя, проговорил Гаррик и поспешил вглубь лавки, где с трудом разглядел на самой верхней полке порядком запылившийся зеленый бархатный футляр. Интуиция останавливала его, видение подгоняло. Он подошел к прилавку и открыл футляр, положив его перед покупателем. — Тринадцать с половиной дюймов, — произнес он почтительно, обращаясь не то к мальчику, не то к палочке. — Тис, в сердцевине — перо феникса. Попробуйте, мистер… — Риддл, — сказал мальчик, как о ком-то постороннем. — Том Риддл. Он взмахнул палочкой, рождая в воздухе зеленый зигзаг дыма. — Я думаю, она мне подходит, — решил он. «С этой палочкой он совершит немало великих дел», — без тени сомнения подумал Гаррик, глядя, как за Томом Риддлом закрывается дверь.

* * *

Сестре палочки мистера Риддла не повезло — ей пришлось пылиться на полке куда дольше. Гаррик почти отчаялся найти ей достойного владельца. Закончилась война, в перипетии которой он не слишком вникал: для Альбуса Дамблдора палочку сделал еще его отец, а у того, второго мага была палочка Грегоровича — самоучки, само существование и растущая популярность которого свидетельствовали о профанации профессии. Победу Дамблдора Олливандер воспринял как свою собственную: традиций над новшествами, знаний над озарениями. Потом пришла вторая война, и Олливандер с удивлением обнаружил, что ее указующим перстом является та самая палочка с пером феникса, для которой он счел достойным одиннадцатилетнего Тома Риддла. Он чувствовал себя причастным к великим делам и пил пятичасовой чай за высокой конторкой, спиной чувствуя разложенную по футлярам магию, которой только он мог распоряжаться, по своему усмотрению ограничивая и направляя силу волшебников. Он помнил каждого из них: орех, двенадцать и три четверти дюйма, сухожилие из сердца дракона; красное дерево, одиннадцать дюймов; липа, волос вейлы, десять с четвертью дюймов… Кто-то будет тщетно пытаться освоить чары левитации, с превеликим трудом добиваясь того, что другие выполняют мимоходом; в чьих-то руках палочка с неслышным хохотом будет охотно выписывать вензеля заклинаний боевой магии; в ком-то палочка откроет невероятные способности к составлению зелий. Они будут страдать от неудач и радоваться победам, даже не догадываясь, что причиной тому — не их талант или бездарность, а выбор мистера Олливандера… Том Риддл ушел в небытие, совершив свои великие дела, а мистер Олливандер продолжал пить чай и продавать палочки. Десять тихих лет прошли, и на пороге лавки вновь стали появляться люди, призванные изменить ход истории. Но Гаррик Олливандер был уверен, что ход истории зависит вовсе не от них. Полноватый мальчишка был чистокровным — еще бы, с такой-то фамилией! — но вел себя так, что в нем легко было заподозрить обычного маггла. Он испуганно озирался по сторонам, часто моргал, и было видно, что больше всего на свете ему хочется спрятаться за бабушкину юбку. «Хаффлпафф», — не задумываясь, определил Гаррик и потянулся туда, где лежали трудолюбивые палочки из ясеня и сосны — как раз по силам и по магии юного Лонгботтома. Но позади с шумом обрушились футляры, и он обернулся, ища причину. Причина лежала в пыльном зеленом футляре, впервые за сотню лет проявив интерес к происходящему. Олливандер посмотрел на палочку в недоумении, потом перевел взгляд на Лонгботтома. Тот стоял, опустив голову, пока Августа — груша, одиннадцать с половиной дюймов, шерсть кентавра и металлическая окантовка по рукоятке — отчитывала его за какую-то провинность. Гаррик снова посмотрел на палочку с пером феникса и решительно захлопнул коробку, засунув ее поглубже в шкаф. Ему лучше знать, что подойдет для этого мальца — вот, к примеру, дуб, десять дюймов, волос единорога. То, что надо — усердна, упорна, терпелива. Но Невилл, взяв палочку, не выказал никакой радости; напротив, выглядел таким несчастным, что даже Августа сжалилась и, извинившись, увела внука домой, пообещав отдать ему старую палочку отца. Олливандер, конечно, помнил ее: хлесткая, стремительная — настоящая аврорская палочка, ничего общего с Невиллом Лонгботтомом. Он пожал плечами. Как эти люди могут сомневаться в его советах? Ведь он знает о палочках все. Витающей в облаках дочери Ксенофилиуса Лавгуда он продал палочку, которую держал в самом углу на нижней полке. Гаррик понятия не имел, зачем отец сделал ее — ведь не было почти никаких шансов сбыть ее с рук. Дуб, перо феникса, зелье, заклинающие травы и кости двурога — этот безумный набор отвергала любая мало-мальски здравая магия. Палочки с перьями сов и корнями мандрагоры сходили с ума в узких футлярах, мечтая попасть в руки девчонки, пока дверь за Лавгудами не захлопнулась. Олливандер довольно усмехнулся. Ему лучше знать, какой волшебник чего заслуживает. Ведь он мастер; в каком-то смысле — повелитель магии. Он покатал это сочетание слов на языке. Ему нравилось, как оно звучит. На следующий день, подняв голову на хрустальный звук дверного колокольчика, Гаррик Олливандер подумал, что где-то сработал хроноворот: в дверь вошел мальчик в маггловской одежде, бледный, черноволосый и… необычный. Но ощущение дежа-вю тут же рассеялось: этот мальчик был как все — удивленный, слегка напуганный, восхищенный тем, что казалось ему чудесами. «Гарри Поттер», — понял Олливандер мгновением раньше, чем увидел знаменитый шрам. Он даже растерялся — этому полумагглу подходили сотни палочек из его магазина: одна могла бы сделать его лучшим аврором за всю историю Англии, другая — непревзойденным игроком в квиддич, третья — искусным чародеем, четвертая — прекрасным исследователем-практиком… Олливандер закрыл глаза, отгораживаясь от настырных видений будущего, которое наперебой предлагали палочки для этого мальчишки, а потом легкая улыбка тронула его губы. Сестра палочки с пером феникса дождалась своего часа. Олливандер положил палочку перед Поттером, и они потянулись друг к другу так быстро и жадно, что воздух вокруг затрещал и заискрился, перенасытившись потоками хаотично струящейся магии. Гаррик пришел в восторг. Это был восторг творца, создавшего нечто великое и немного непознаваемое и страшноватое — как все великое.

* * *

…Том Риддл сильно изменился с тех пор, как ему было одиннадцать. Олливандер не узнал его: пальцы Риддла сжимали не тисовую, а вязовую палочку с сердечной жилой дракона. «Люциус Малфой», — подумал Олливандер. Когда-то ему показалось забавным продать самоуверенному подростку, смотревшему на него, как на официанта в ресторане, палочку-авантюристку, склонную, так же, как и сам Малфой, влезать в дела сомнительные и опасные. Это сулило много любопытного. Риддл хотел знать все о Бузинной палочке. Гаррик снисходительно усмехнулся. «Знать все», — как это наивно, как самоуверенно и смешно. Он сам потратил на сбор сведений об этой палочке последние сорок лет, собирал легенды и слухи, встречался с мастерами, зарывался в ветхие пергаменты с секретами старинных умельцев. Его тайной целью, всепоглощающим желанием, слишком честолюбивым, чтобы поделиться им с кем-либо, было создание палочки, превосходящей по силе Бузинную. О, он знал, что скажи он об этом вслух, и его сочтут слегка тронувшимся и с жалостью и опаской посоветуют проконсультироваться в Мунго. Но разве он не был мастером волшебных палочек, разве он не определял судьбы людей, вручая им замшевые футляры, в которых лежало их будущее? Нет, он не был сумасшедшим прожектером, он был властелином магии — так он иногда называл себя, глядя на то, как его палочки разыгрывают грандиозное представление, которое он срежиссировал так талантливо и тонко. Он бы рассмеялся Риддлу в лицо; но он был истинным англичанином, поэтому лишь сдержанно усмехнулся. После третьего Круциатуса Гаррик еще нашел в себе силы удивиться: он никогда бы не подумал, что легкомысленная палочка Люциуса Малфоя способна на такую ослепительную, такую безумную ненависть. Он очнулся в подвале, среди сырости и мрака, застонав от облегчения, когда чьи-то холодные, но мягкие пальцы коснулись его лица. — Кто здесь? — спросил он у темноты. — Это Луна Лавгуд, мистер Олливандер, — ответил голос, от которого темнота, кажется, стала чуть-чуть светлее. — Дуб, перо феникса, травы и кости… — прошептал Гаррик. Девочка должна была сейчас корчиться в углу, сходя с ума от страха темноты, побоев и пыток. Он знал это наверняка — ведь он сам продал ей невозможную, ненадежную, путавшуюся в самой себе палочку. Но Луна отыскала на полу ржавый гвоздь и с немыслимым спокойствием распутывала узлы на руках пленников, одновременно рассказывая Поттеру о ситуации так, словно читала задачу в учебнике. Гаррик смотрел на нее и не мог понять, где он ошибся. Точно так же позднее он смотрел на Гарри Поттера, не задумываясь, подчинявшего своей воле самые упрямые и самые могущественные палочки в мире; на Невилла Лонгботтома, которому взамен сломанной сделал простейшую, как он думал — под стать характеру, палочку из вишни с волосом единорога; на Молли Уизли, одолевшую палочку, которая была создана для упоения боем, как и ее владелица; смотрел и понимал, что он в чем-то ужасно, непростительно ошибся. Он неправильно предсказывал будущее, неправильно угадывал характеры и ничего не понимал в ходе истории. Может быть, он никогда и не был повелителем магии? Может быть, он всю жизнь просто продавал волшебные палочки.