Поиграем, Сенджу?

— Поиграем, Сенджу? Мадара наверняка насмехался, но голос серьёзен и тороплив, как и замахи мечом, с лёгкой игривостью, отдающей вопросом — точно ли хотел убить? Может, ранить? А, может, нравилось смотреть на скрежещущие друг о друга зубы в раздражённой просьбе закрыть рот? И сражаться! Они надевали броню, точили мечи, складывали печати лишь по этой причине, а не для того, чтобы Мадаре сделалось чуть веселей от топорного взгляда топких глаз. Он повторил, надеялся, что Тобирама просто не услышал, а от этого и предложил быстрее закрыть рот. Тобирама оба раза услышал и решения своего не поменял, но в этот раз не ответил, лишь увернулся от куная, рассёкшего воздух: Мадара наверняка не собирался проигрывать, если Тобирама согласится. Но Тобирама и так уже плох — глубокая рана в бедре, расплывающаяся под кожей живота свернувшаяся кровь, из-за которой трудно согнуться и, кажется, сломано ребро, возможно, два или даже три: понять тяжело, потому что болела вся правая сторона тела. Кунай Мадары не сделал бы хуже. Добавил бы разнообразия в и так побитое тело — а это пустяк. — Давай так: если после боя у тебя больше пострадает тело, то ты выполнишь мою просьбу, а если моё, то я твою? — Мадара опустил голос до приглушённого, чуть выше шепота, воткнул катану в землю и оперся на неё, как на костыль, сгорбившись в спине. Опора ему под руки взаправду понадобится, если он не станет защищаться, потому что Тобирама отводил руку с Райджином назад, размашисто замахивался. И не ударял. Потому что руки на торчащем из земли мече и не подумали останавливать. Мадара сбивал всю серьёзность боя ехидной улыбкой, распалял спокойный разум игривым взглядом — не хотел сражаться и заражал своим нежеланием Тобираму. — Что-то незначительное, простое, чисто чтобы развлечься, — предложил шире улыбнувшимся ртом и всё сложил печати катона, изрыгая глоткой пламя. Мадара бил не в полную силу, с долгими передышками, топтанием на месте и выжидающим взглядом, никак не отпускающим, призывным. Зря он ждал согласия, точно зря, Тобираме к нему нет ни просьб, ни предложений, по крайней мере сейчас — поле битвы притупляло воображение. — Я оплачу алкоголь и комнату в рёкане тут недалеко. Сколько сможешь выпить алкоголя — весь за мой счёт, согласен? Нет. Точно нет, даже за алкоголь. Даже за приятную компанию. Даже за отдых от отца, требующего много. Но если это всё вместе?! Он призадумался лишь на секунду, а если призадумался, то значит — захотел. Совсем немного алкоголя в хорошей компании вдали от требований и обязанностей лишь на секунду показались возможными, но этого хватило, чтобы захотеть до нетерпения. И согласиться. А после сражения, тихонько ускользнув от взглядов отца и брата, подковыливая бережно и туго перевязанной ногой, Тобирама пересекал по узкому пролеску остывающее поле боя, шёл на самый край, где ждал Мадара. Упорно ждал, ведь Тобирама не торопился — стоял и мялся, места себе не находил, думал, что Тобирама не придёт, и даже почти удивился, когда ошибся. А когда дождался, то согнулся в пояснице и подул на сгибающуюся с болью ногу, где ткань штанов над раной была мокрой от крови, но это не смертельно, а мадарино «ранка, не боли» и лёгкий выдох прямо в ногу куда опаснее любой из травм, что получал Тобирама, потому что сказано приторно, вязко. Непривычно и от этого неприятно. Стоило отойти на пару сотен метров, в живой, нетронутый редкий пролесок перед густым полем, как стало понятно — рядом раненый хищник. Он передвигался быстро и прытко, но на трёх лапах. Все ещё слишком резво для животного, потерявшего конечность. Тобирама застыл, потому что зверь вглядывался в спину, высунувшись из-за дерева, Мадара его тоже заметил, но не остановился, хоть и замедлил шаг, оглянулся, всматриваясь в глубокую тень густой листвы, а потом позвал прыткого зверя по имени: — Казука, милый мальчик, иди ко мне. Человеческим именем. Его голос не дрогнул, но поворачивался он без лишней уверенности, лишь по надобности, и осторожно зашагал в глубокую тень, к тонкому стволу дерева через сухую траву и ветки, что трещали под ногами, словно Мадара ломал земле кости. Тобирама не пошёл следом, но обомлел, когда из тени, под утробно-жёлтый свет закатного солнца, вышел... Нет, выполз. Мальчик лет семи. У него — свежеоторванная по плечо рука, глубокая вмятина на голове, а взгляд единственного полузакрытого глаза почти безумный. В этом взгляде нет отклика на имя — в мальчике осталась только боль, да и ей быть в нём недолго: он пусть и прыток по привычке, но уже почти мёртв. Почти мёртв, но пока ещё жив. С полуоткрытым глазом, заплывшим кровью, с широко разинутой грязной пастью, с вбитыми в глотку зубами, с дёргающимся обрубком вместо руки, из которой торчала остро сломанная кость. Тобирама часто видел таких людей, но такой ребёнок заставил его отвернуться, задрожать в из последних сил контролируемом отвращении, которое удалось свести на нет, как только Мадара заговорил: — Он пропал где-то в середине сражения... — Его понурый взгляд тоже отвёрнут, дыхание сбито, но руки не дрожали, в отличие от губ, когда он взялся за ножны. — Лучше бы он умер сразу, да? Тобирама, не задумываясь, кивнул, но Мадара этого не видел. Он шагнул ближе к мальчику, а тот отпрыгнул в тень, надеялся, что там его не достанут, а Мадаре хватило несколько быстрых широких шагов для того, чтобы ударить его катаной по горлу. «Лучше бы он умер сразу» — не потому что страдал, а потому что принял смерть от руки Учихи. Пусть рука на мече и крепка, но взгляд шаткий, Тобирама предпочёл его, а не тело истерзанного мальчика, когда Мадара повернулся лицом. Им обоим почти жалко его, полуживого секунду назад, убитого своим родственником. Убитого же? Мадара знал ответ, поэтому и взгляд у него шаткий. — Пацана заберёт его отец, а нам пора идти, чтобы успеть. Детей жаль всегда, пусть они и чужие дети, пусть они и дети врагов. Если Тобирама не будет жалеть чужих, то и его детей никто жалеть не станет — он не был уверен, что смог бы занести меч над тем, кого силой заставили сражаться, кого было легко одолеть, кто был не способен защититься. Ни один семилетний ребёнок не будет убивать по своей воле — ему с младенчества говорят, что так нужно. Дети обычно умирали от рук взрослых, Тобирама знал, насколько взрослые могут быть беспощадными к детям, и мысль том, что этого мальчика могли покалечить его мать или отец, была горькой, гадкой, тошнотворной. Пусть даже это дети врагов, но дети — им не враги. Мадара вёл молча в небольшое поселение у подножья скал в десятке километров от места, где между Сенджу и Учиха произошло очередное сражение. Мирных людей нечасто цепляло атакам стихий, но бывало, что они гибли целыми кучами, когда оказывались под ударом Курамы, Хаширамы или других сильных существ и людей. Но в этом поселении от их сражения не дрогнула ни одна юноми, местные наверняка даже не знали, что рядом развязался ожесточённый бой. На Тобираму несколько прохожих смотрели искоса — так молод и так плох. Любой бы обернулся на хромого, окровавленного мальчишку, чтобы спросить: «Помочь, может, молодой господин?», — нет, помощь не нужна, — «Тебе хоть восемнадцать есть, пацан?! Пожил хоть немного?!», — восемнадцать скоро будет, а вот отживать своё он ещё не собирался. Мадара шёл на шаг впереди, улыбался зубасто и всё поторапливал, говорил, что до полуночи обоим нужно вернуться домой, чтобы отцы и братья не подняли шум. На входе в рёкан он попросил показать самую большую комнату с самыми толстыми стенами, и мужчина в коричневом кимоно, владелец дома отдыха, вероятно, повёл их по узкому коридору вглубь большого дома — там много дверей, буквально каждые пять метров новая, комнаты за ними наверняка не больше пары татами. А та, что дали им — с дверью в конце коридора, в ней — сёдзи, футон, камадо и душ, в него Мадара и нырнул сразу, как за мужчиной в коричневом кимоно закрылась дверь, а у двери осталось всё их оружие. На чайном столике вместо чая и юноми — две рюмки и бутылка саке, сёдзи закрыты, а за стеной из тонкого тростника слышно журчание льющейся воды — Мадара мылся молча, хоть и дышал размашисто, всей грудью. Тобираме тут нравилось. Хоть вечер и омрачил Мадара, вышедший в одних штанах, которые прилипли к его мокрому телу. — Всё, что ты видишь — единственные раны за сегодня. — И, откинув полотенце от слабо протёртых волос, выпрямился в плечах, открывая неглубокий порез на груди и синяк на плече. Реденько. Слабенько. От этого стало не столько больно, сколько стыдно из-за своих: за каждую рану на руках, на одной из ног, на животе, губе и шее: несильные, неглубокие, неопасные, — такая лишь дыра в бедре, — но унижающие. — И что тебе нужно? — Выпьем? Тобирама выпил одну, сразу вторую, а на третей остановился, потому что Мадара заглядывал в рот и молчал. Он не ждал, что Тобирама будет пить или что будет, но не так много и часто. А Тобираме хотелось расслабиться уже, раскинуть плечи и притупить боль — саке плохое обезболивающее, но отвлекает от рези и боли идущей лёгким туманом головой. Три рюмки — немного, но хватило для того, чтобы перестать чувствовать скованность в зубах из-за заглядывающего в рот Мадары, чтобы выпрямить ноги и откинуться назад, опираясь на руку, поставленную позади спины. Четвёртая и пятая развязали Мадаре язык, сделали докучающим, прилипающим, игривым, весёлым. С Тобирамой этого не смогли сделать шестая и седьмая, пусть он и хорошо захмелел: всё так же больно в каждой ране, пусть и не до раздражения. — Зачем он тебе? — Мадара перекатился с живота на спину, закинул ступню на согнутое колено и уставился на железку, которую подхватил с пола, в его руках она походила на бычьи рога, пальцы как раз между ними, на лбу буйного зверя — герба клана Сенджу. — Молчи, я сам догадаюсь! — Мадара задумался. Его глаза стали темнее, хотя, казалось бы, куда темней, но ночь, полутень и алкоголь делали и черноту топкой, поэтому Тобирама и не смог не смотреть, как он выпрямил ноги и поднёс хаппури ближе, чтобы схватиться за один из рогов губами, поскрежетать зубами по металлу, пораздражать. — У тебя узкое, худое, мягкое лицо, ты наверняка хочешь казаться старше и мужественнее? Да и вообще вся твоя одежда говорит о том, что ты хочешь казаться выше и больше. — Он резко сел, поджимая к груди ноги, заулыбался, крепче сжал хаппури, его будто осенило. — Мех на броне прячет твои ну совсем не широкие плечи, броня на ногах спереди визуально увеличивает рост, ты ведь ниже Хаширамы, да? А вот эти отметины на лице, я уверен, появились от того, что ты стыдишься своих мягких щёк. Тобирама поёрзал по полу. Мадара был жёстче досок под спиной, поэтому не лежалось, не сиделось, не смотрелось, а дышалось с трудом: он знал, что был далеко не самым сильным, широкоплечим, высоким, грозным из мужчин, но, когда об этом заговорил Мадара, стало неприятно. Отвечать не хотелось, да и слышать тоже, что уж говорить о том, чтобы соглашаться, но и отрицать Тобирама тоже не станет — он умел врать, но не когда был пьян и измучен. — Иди к чёрту, Учиха, — он лишь выстонал сквозь зубы и прикрыл глаза, пропуская мимо встревоженной сенсорики то, что Мадара всё-таки пошёл. К чёрту или нет другой вопрос — ползком преодолел расстояние между ними буквально в метр и сел, поджав ноги под себя, прибился коленями к плечу, заёрзал по татами. С его влажных волос стекала вода прямо Тобираме на открытую шею, его палец мягко лёг на заостренный конец отметины у носа и медленно поскользил вниз. — Кожа у тебя нежная, как у девочки, — на щеке Мадара остановился, добавляя ещё палец, и повёл разок по кругу своей совсем не мягкой кожей рук с крупными мозолями и небольшим, но заметным шрамом, который Тобирама хорошо почувствовал сквозь прикосновение. — Интересно, ты везде такой нежный, плавный и ровный, как на лице? Тобираме казалось, что он ко всему готов: к удару рукой, к атаке огнём, к замаху кунаем, но Мадара лишь прижал сильнее палец к губами, поелозил по ним, вжимая в зубы. Не больно, но неприятно, из-за чего Тобирама открыл глаза и отпихнул его руку с отчаянным стоном. Мадара едва пьян, у него взгляд не затянут алкоголем, лишь игривым желанием цепляться к Тобираме, доводить, выводить и уводить в пучину гнева и раздражения. А вот Тобирама пьян, у него раны ныли, пусть даже лекарь наложил бинты, а Мадара подул на них с тихой просьбой не болеть. Они не хуже Мадары доводили, вот только говорить грязным ртом не умели о мягкости его кожи, что к лучшему, потому к ней они были и ближе, и дольше, и глубже. Тобирама тоже сел, ноги поджать не дала рана на бедре, он зашипел и опёрся на руки: ну какой бред, что подчиняется тот, кто получил больше ран? Раны и так его наказание! А в довесок ещё и гадкий Учиха, его сладкий голос у уха, липкие вдохи в шею, когда он наклонился, придвинулся ближе. — Твоя самая грязная фантазия, Сенджу? — его воодушевлённый голос бил по ушам. Тобирама был готов поспорить — будь у Мадары хвост, он был шустро телепался туда-сюда, замельтешил перед глазами в желании ощутить руки под пышной сырой гривой. — Связанная со мной. У тебя же есть такие? Я вот не отказался бы огладить всё твоё тело руками. Я без ума от твоей кожи. Мадара наглый, он мог попросить и об этом (а вот без ума он оттого, что Учиха), Тобирама вредный, он Мадаре точно откажет, не потреплет за волосы, не почешет за ухом, сам не полезет под его руки. Ему сейчас хотелось лишь поправить бинт на бедре, чтобы удобней сесть, для этого нужно привстать, повести плечом по грудине Мадары, задеть лицо, может быть. После его вопроса прикосновения могли выглядеть слишком вызывающе, поэтому Тобирама и остался на месте, заёрзал по полу. — Убить тебя, расчленить и обоссать, — выплюнул он резко и звонко, свёл брови как перед ударом, но не ударил, лишь отодвинулся самую малость, перекатился набок, повернувшись к Мадаре спиной, чтобы не дать себе возможности вместе с болью чувствовать раздражение. Если бы было что-то одно, то Тобирама бы с лёгкостью играл с ним на равных, сейчас он противник совсем не достойный, Мадара легко выводил его из себя: много говорил, часто касался. — Нравится? Хочешь попробовать? — Если только перед убийством ты мне отсосешь, — Мадара согласился, засмеялся и зашаркал нетерпеливо коленями по полу и больно по сердцу Тобирамы, когда тот тяжело согнулся в пояснице, с тихим сопением садясь. Подкрался сзади и схватил за плечи, заглядывая из-за спины, как монстры из кошмаров из-под матрасов. Оральные ласки с летальным исходом — достойная смерть для каждого мужчины. Тобирама никогда не считал Мадару достойным: он не достоин достойной смерти, не достоин оральных ласк, поэтому дёрнул плечом, отпихнул от себя упругим толчком и всё же приподнялся, через штаны подтягивая плотную перевязь к колену. Там кожа наверняка натёрлась до ран, ведь он так упорно всё делал вид, что ему нормально: небольно, удобно. Ему и правда небольно — ему неприятно. И удобно ему вполне, особенно когда бинт поддался и потянулся вверх. Тобирама смог согнуть ногу, наверняка даже сможет опереться на рану рукой, когда решит подняться. Но не сейчас. Он снова лёг, ладонь мягко поплыла по воздуху и опустилась аккурат на бедро Мадары, Тобирама окинул её взглядом, затем посмотрел вверх — Мадара даже не обратил внимание. Он был занят хаппури, осматривал со всей сторон, искал то, на чем держался на голове, а крепкая нить с его мелких крючков притаилась у Тобирамы в кармане. Мадаре о ней не узнать, пока сам Тобирама не скажет. — Я выгляжу как твой старший брат? — Он плотно прижал хаппури к лицу, нахмурился, свёл брови — пытался повторить за Тобирамой и делал это так неумело, что вызывал лишь смех. Тобирамин старший брат совсем не схож с Тобирамой, хоть и родители у них одни на двоих, а значит и гены, и предки, что говорить об Учихе. Да и в принципе глупая затея сравнивать Тобираму с кем-то: у него всё равно будет белее кожа, ярче волосы, кровавей глаза. — Как неродной, которого в младенчестве собаки притащили из леса и хотели растерзать, но отец их отогнал и решил оставить себе из жалости. — В Тобираме много яда, ещё больше — желания убрать руку с бедра Мадары, но тот положил свою сверху и сжал, проник своими пальцами между пальцев, большим повёл по тыльной стороне ладони по кругу. Герб клана Сенджу на Учихе выглядел инородно, неверное, неправильно, как уродство или рваный шрам на видном месте. Мадаре весело, он сжимал ладонь на своём бедре, улыбался, взгромоздив хаппури на верхушку головы, а Тобираме неприятно. Не настолько, чтобы забрать хаппури или освободить руку, но чтобы отвернуться, задёргав носом в недовольстве. Мадара сам и руку убрал, и броню — разжал пальцы, словно не он их так упорно сжимал, и от этого Тобираме тоже неприятно. — Мне пора, мы и так засиделись. — Он поднялся, потянулся, потянул за ленту, что стягивала волосы, и встряхнул головой — не высохла, но и так нормально, а если ещё и хорошенько обтереть полотенцем.. Но Мадара не станет, его волосы и так отвратительны, а если их спутать, станет ещё хуже. — Как оговаривались: за комнату и выпивку плачу я? Или ты хочешь заплатить за комнату? Просто, знаешь... Мы ведь входили сюда вместе, а уйдём нет, при этом я расплачусь, пока ты ещё здесь. Так ведь у юдзе и их клиентов заведено... Тобирама медленно продышался, задумался: «какие ещё юдзе?» — неторопливо прожевал каждое слово, смакуя на вкус (горько) и шатко поднялся на ноги, тоже собираясь уходить — он точно не юдзе. Если они пришли вместе и ушли вместе, значило ли это то, что они семья? Вряд ли, семьи не снимают просторные комнаты с толстыми стенами. Друзья? Им незачем одна спальня на двоих. Любовники? Вероятно. Хорошо бы плату принимал тот же мужчина, который провожал их до комнаты — он видел, что Тобирама пришёл уже потасканным, выжатым и уставшим, а не стал таким, оставшись наедине с Мадарой. Нет. Так не пойдёт. — Я заплачу за комнату, а ты оставайся здесь! — слабо прихрамывая, Тобирама направился к выхожу, сделал шаг, сделал два, и поднял ногу для третьего, когда Мадара придавил его к двери всем телом, обогнул руками бёдра, схватился зубами за кромку волос, потянув назад для того, чтобы Тобирама, взвизгнув от удивления, закинул голову ему на плечо. Так резко навалился сзади, что Тобирама коротко и звонко столкнулся лбом с деревом, и растерялся. — Что? Отпусти! Мадара не отпустил. Выдохнул в шею, зашептал в ухо: — Не хочешь быть моим юдзе? Милашка? — И надавил большим пальцем на дыру в бедре. Свежую, живую, глубокую, от чего Тобираму бросило в жар и дрожь. Он инстинктивно схватился за чужую ладонь в попытке отдёрнуть палец. А Мадара лишь подковырнул рану коротким ногтем, из-за чего Тобирама едва не задохнулся, едва не захлебнулся его резким смешком. — Только вот знай, если после следующего сражения ты проиграешь, то я пожелаю поцелуй. В губы. Любишь поцелуи в губы? — Тобирама сжал зубы сквозь закрытый рот, зажмурился. Это не самая сильная боль в его жизни, но самая унизительная, от неё никуда не деться, не уйти, не прекратить, пока Мадара этого не захочет. Тобираму не окунули в грязь, в неё окунули ветку и теребили так, что ошмётки грязи нет-нет да и попадали на лицо. — Береги свое тело, ты понял? Тобирама понял только то, что зря оставил меч на полу, зря надеялся, что Мадара не тронет, зря не ждал его позади себя. А вот долгий едкий поцелуй в позвонки был вполне ожидаем после того, как он выдохнул Тобираме в кожу и глубоко потянул носом, намереваясь прилипнуть ртом и замереть, не дыша, не двигаясь, не моргая. Словно к дереву привязали крепкими верёвками: Тобирама не смог его даже шатнуть, когда задёргался телом, как оголённый нерв. Он уже почти не был пьян, не был слаб, точно не слабее Мадары, но когда тот оставил рану и повёл рукой вверх по бедру, то оказался и пьяным, и слабым. Как ещё объяснить то, что руку не оттолкнул, лишь чувствовал его тепло, словно между ними не было перчаток и штанов, словно Мадара вёл кожей по коже. — Я понял, — тихо, шатко, бегло ответил Тобирама, когда Мадара пустил руку по росту его волос, взялся под корни и потянул лицо вверх. От резкого рывка голова пошла кругом, совсем не надолго, но именно в этот момент Тобирама решил ответить, о чём пожалел, потому что Мадара усмехнулся, как перед атакой в противника, у которого не было и шанса на победу, улыбнулся, обнажив зубы, — Тобирама почувствовал тёплую кость на своей коже, — и не отпустил. — Я больше не позволю тебе победить меня. Добраться до дома удалось только за полночь, дверь скрипнула, когда Тобирама её открыл, слишком громко, поэтому закрывать не стал, лишь прикрыл немного, чтобы ночной ветер не залетал в спальни. Темно и тихо. Он на цыпочках пробрался мимо спальни матери, почти прошмыгнул мимо спальни отца, когда услышал тихий голос: — Ты где так долго был? Тобирама замер. Из-за того, что мышцы резко напряглись, снова заныла рана, он сжал зубы, вдохнул, сглотнул и попытался не волноваться, когда шагнул в отцовскую спальню. — Ты пропал сразу после боя, я видел, как тебе перевязали раны, ты был серьёзно ранен, сын, а потом ты пропал, — голос у отца чёрствый, но руки напряжены, это выдавало в нём волнение. В доме темно, но в спальне открыты сёдзи, отца освещал лунный свет, его лицо выглядело сшитым из частей ровно по морщинам на лбу и под носом — эти части были разные по цвету, казались разными на ощупь. Лунный свет играл с Тобирамой. Бутсума напряжён и взволнован, уже за полночь, а он ещё не спал — Тобирама зря ушёл без предупреждения, но и сказать не мог. — Мы обыскали всё поле битвы, перевернули каждый труп в страхе, что ты побрёл куда глаза глядят под действием бреда и умер от болевого шока или от потери крови, с твоими-то ранами. Я готовился потерять сына. А ты был... Ты где был, сынок? Бутсума не был дряхлым и старым, но, когда высоко поднял голову, чтобы посмотреть на Тобираму, показался именно таким. Уставшим. Истерзанным. Он всегда был полным сил и стремлений, а слабым и раздавленным его делала лишь смерть сыновей: в день, когда хоронили Итаму, плакал Хаширама, а ночью, задыхаясь, в ладонь рыдал отец. Тобирама проснулся от его захлёбывающегося дыхания, он будто провалился под лёд, не мог вдохнуть — его течением уносило всё дальше и дальше от заветного воздуха. Сейчас он снова задыхался. — Я бросил Райджин на другом краю поля, когда меня ранили, — Тобирама говорил тихо и мягко, как и подходил ближе. — Поэтому пошёл за ним, а уже очень далеко от вас наткнулся на ребёнка Учиху, ему оторвало руку, раздавило голову, я хотел помочь... Отец точно верил и точно не понимал, ведь взгляд его острее, чем обычно. Бутсума наверняка был готов рвать и метать из-за того, что Тобирама пропал, из-за того, что от него не следа из чакры, из-за того, что он не обмолвился и словом. Тобирама чувствовал за собой вину, поэтому упал на колени, низко опустив голову, почти до удара о пол поклонился, прося прощения. В ночи не видно его мечущихся глаз, но слышен задушенный вздох, похожий на стон, — Бутсуме больнее, чем Тобирама мог подумать. — Этот ребёнок Учиха через несколько лет с радостью убьёт тебя, а через лет десять твоих детей, его дети будут убивать твоих внуков и их друзей. А, может быть, это дети Тобирамы будут убивать его внуков и друзей? А, может быть, Тобираме не дожить до завтра? А, может, убивать истекающих кровью врагов, не способных ответить и защититься, мерзко, грязно и недостойно? Руки, тесно прижатые к полу, слабо сжимались, краем взгляда цеплялись коленки отца, его ноги были поджаты под себя, а руки прижаты к бёдрам — это выдавало в нём напряжение. Он всё ещё расстроен, пусть Тобирама и жив. А Тобирама со своей поганой молодостью настолько наивен, что не понимает (не хочет понимать) его понурый взгляд, лишь чувствует свою робкую вину. — Прости... — Иди к себе, сын. — Бутсума наверняка услышал каждый звук, но сделал вид, что голос Тобирамы не коснулся его ушей. Сейчас он не хотел Тобираму ни видеть, ни слышать. Стало то ли обидно, то ли неприятно — а вместе эти чувства превращались в стыд. — Ты после сражения не отдыхал, так ведь? Иди и хорошенько выспись. Бутсума редко пропускал встречи с Учихами. Клан должен стоять за спиной главы перед сражением, глава первым должен идти в бой. Но не в этот раз. Бутсума сказал не ждать его на поле боя, велел Хашираме вести клан, а Тобираме держать ухо востро, и ушёл, захватив меч, держал путь в город, полный мирных жителей, — Тобирама проследил за ним до узких улиц, заполненных людьми без чакры. Отца туда тянуло что-то важное, раз он оставил клан и битву, которыми жил. Стоя же напротив Учих немногим позже, он наконец понял, что Бутсуму утащило в город — Момоко, жены Таджимы и матери Мадары, не было. Бутсума слишком неожиданно сорвался, наверняка неспроста. Привычка вести бой так, словно живёшь последний день в жизни, не подводила ни разу: противники настолько верят в себя после пары хороших ударов, что теряют бдительность, ослабляют внимательность, снижают напор, — недооценивают, — за что и прощаются с жизнью. Тобирама часто получал раны, ожоги, сломанные кости, и из-за них же не был убит. Сегодня ему везло: ни одной глубокой раны, ни одного большого ожога, а, когда истерзанные, измученные кланы разошлись, сенсорика ухватилась за знакомую чакру, слабо, рвано перетекающую по телу. Момоко ещё жива, но ей недолго осталось. Мадара не хотел ждать, не собирался слушать, лишь потащил за собой, когда они остались один на один, взяв за шкирку, как докучающего котёнка, и швырнул в высокие заросли кустов, — не было ни алкоголя, ни рёкана с толстыми стенами, ни коротких взглядов, ни слов, — завалил на землю, закостенелыми руками потянулся к завязкам брони на плечах. Развязать вышло не сразу, не до конца, из-за чего Мадара шипел — у него сосредоточенный взгляд, а вот руки лихорадило: он изнывал от нетерпения. Броню на груди он стянул через голову, оцарапал Тобираме шею и бросился сперва пальцами, затем взглядом под рубашку: там синяк расползался прямо над тазовой костью, — тянулся до грудины чёрным пятном, — и прижался к нему с силой ладонью, спёрто выдохнул, закрыв глаза. Мадара точно получил удовольствие, когда коснулся кожи Тобирамы. Он, несомненно, ждал этого сражения, этой встречи. Несмотря на сопутствующие раны и смерть, он надевал броню, брал меч, убивал, пытался не стать убитым для того, чтобы после этого затолкнуть Тобираму в ближайшие кусты, стянуть с него броню, задрать рубашку и вести пальцем от синяка на животе до пореза на ребре и от него к сбитым в кровь пальцам, а оттуда — к царапине на шее, которую он же и поставил, когда стягивал броню, нашептывая про себя: «Раз, два, три...». Тобираме бы чувствовать лишь пальцы Мадары, ощущать его взгляд, слышать его голос, но видел, ощущал и слышал он лишь поутихшее поле битвы. Из-за густой листвы, где они притаились, виднелось горелое поле, столб дыма, уходящий высоко в небо, — подожжённое катоном дерево всё не могло остыть, — и трупы Сенджу и Учих. Кланы заберут погибших, когда залижут раны, когда придут в себя, а сейчас они разбросаны по полю и украдкой заглядывают в густые кусты. Бесстыдно смотрели, как Мадара приблизился к шее Тобирамы лицом, медленно вдохнул запах тела и кожи, с долгим вдохом повёл носом вниз, задел грудину, пересчитал каждое из рёбер, а у последнего, как у обрыва, замер, так же долго и медленно выдыхая. Тобираму затрясло. То ли оттого, что он на утихшем поле битвы, то ли оттого, что мёртвые Учихи и Сенджу не отводили неморгающий взгляд, то ли оттого, что Мадара повёл языком по синяку от последнего ребра до тазовой кости и с шумным вдохом через нос сомкнул зубы на воспалённой коже. Тобирама перестал дрожать — он задохнулся: спотыкнулся через собственный выдох от хлёсткой, резкой боли и не смог вдохнуть, но даже сквозь затянутый болью взгляд смог найти мадарино лицо ладонью и отпихнуть от себя. Вышло излишне брезгливо, но отвращения Тобирама совсем не почувствовал, хоть и ждал его, думал о нём, надеялся на него. Мадара Тобираме не приятен, но и не противен. — Убери от меня свой грязный рот, — голос получился приглушенным, без густой неприязни, которыми его хотелось наполнить, мягким, почти сладким на вкус, пусть и слова были горьким. — Или думаешь, что ты не можешь проиграть? Мадара сам снял броню, Тобирама робко, с придыханием, проник под его одежду. Серьёзная рана идёт за две — негласное правило; царапины и мелкие синяки за половину, но и их Тобирама сосчитал не меньше пяти; порез на груди, — развести бы в стороны резанную плоть на предплечье, проверить бы на глубину, но Мадаре и так больно, а Тобирама по себе знал, что у боли нет предела: как бы больно не было, всегда могло быть ещё больнее, — синяк, огибающий плечо и руку до сгиба на локте (похоже, Мадара тяжело упал на бок), ожог на ноге, спаливший штаны, подпёкший кожу. Тобирама посчитал глазами, а не руками, не коснулся ни одной из ран, хоть и очень хотелось надавить на каждый из синяков, чтобы Мадара перестал томительно, ужимисто бегать взглядом по открытым по локоть рукам, которые его так ни разу и не коснулись. Хотелось убрать с его лица оскал, похожий на злую улыбку, болью, напором. Но руки у Тобирамы совсем не болючие, совсем не напористые, поэтому Мадара согнулся в спине в один короткий рывок и сомкнул крепкие ладони на его кистях. Тобирама инстинктивно дёрнулся, но на ноги не поднялся, хоть и очень хотелось — ему здесь, возле умерших и живых родных, боязно и мерзко. Именно боязно, а не страшно, не жутко. Ему не по себе, тревожно оттого, что Хаширама в самом низу по склону перевязывал отцовские руки, которые тот опалил до мяса, прикрывая Тобираму. Рядом с ними Тока с разбитой головой, она едва в себе, Тобирама прикрыл её от смертельного удара катаной, и вместо того, чтобы перевязывать её раны, он считал раны Мадары. И вот уже из-за этого — мерзко. Он был не там, где нужен, важен, любим, а там, где ему хотелось: в руках у Мадары. Тот его руки, сжатые в своих, завёл за спину. Тобирама очертил запястьями его крепкие рёбра под упругой тёплой кожей и сдавил их между руками. Когда Мадара зашипел, дёрнувшись, Тобирама понял, что недосчитался одного сломанного ребра. У Тобирамы четыре — с натяжкой; у Мадары десять — если закрыть глаза на пару мелких синяков и ушибленный палец. Тобирама выиграл. Тобирама рад. — Ты сегодня продырявлен и избит больше обычного, — в голосе странный шёлк, будто чтобы утешить Мадару. Слова надрывистые и гаденькие, будто чтобы потешить себя. Мадара вытолкнул из своих рук, будто это Тобирама лез с желанием коснуться; будто Тобирама в нетерпении стягивал броню и рубашку с желанием посмотреть; будто Тобираме хотелось сомкнуть на синяке челюсть с желанием вызвать ощущения. Нет, не Тобирама. Но Мадара его оттолкнул, сел с вдумчивым видом, надавливая пальцами на ребро, сосредоточился и напрягся. Ему явно нетерпелось начать. Ему нетерпелось прижаться к шее Тобирамы губами: он смотрел на неё, как изголодавшийся по крови комар, но не решающийся, ведь Тобираме хватит сил отмахнуться и прихлопнуть. — Не нравится проигрывать? — приглушённо спросил Тобирама, когда ответ как на ладони. Мадаре не возразить, не вставить слова поперёк мягкого голоса, который совсем не усмехающийся, не задевающий по тону. Очевидность, произнесённая вслух. — Сиди и молчи. Тобирама не напирал, — хоть взгляд топких глаз холодил спину, дул в поясницу, — пусть и чесались коленки от густого желания ткнуть Мадару в поражение. Но Мадару оно не задевает — он смотрит пристально, едко и долго, и ждёт. Тобирама бы вспыхнул раздражением от тошнотворной покорности в иной другой раз, но в этот — он тоже смотрит, робеет и точно не знает, что со своей победой делать. Ему от Мадары ничего не нужно, и как бы не смотрел, проглядел тот момент, когда чужая рука легла на колено. — Я мог бы поровнять твой меч, если у тебя нет идей на меня. Он мог не вести ладонью вверх в немой просьбе, которую Тобирама понял с первого прикосновения; он мог быть отвести въедливый взгляд, полный не робких, но и не смелых желаний; он мог бы сказать всё начистоту, на крайний случай. Но он сидел и молчал, как Тобирама велел. Вёл себя так, словно подчиняться ему не в тягость, не в гордость — совсем не как Тобирама. Совсем не как Тобирама, который, даже признав поражение, пытался укусить посильнее. Совсем не как Тобирама, который уходил из хватки цепких рук, что тянулись вовсе не для удара. Мадара хотел показать ему: «смотри, как нужно, как правильно, как должно принимать поражение», — достойно, гордо, со спиной прямой, а головой — высоко вздёрнутой. А не как Тобирама, готовый укусить, надеющийся извернуться, пытающийся говорить, смотреть, двигаться как победивший. Не все побеждённые падают, подчиняются, прогибаются. Не у всех победителей головы высоко, и не у всех мужчин, и не у каждого Шиноби — это просто Тобирама не способен гнуться. Не в прямом смысле; совсем не в прямом — проще некуда согнуть тело, сложнее всего прогнуться под Мадару, дать ему над собой верх, подчиниться, признавая свою слабость. — Решайся, милашка, — голос до крайности низкий, почти шепчущий. Совсем не приказной, но Тобираме захотелось остро ответить, словно Мадара сказал гадость; словно Мадара раздражал чуждым покорным видом; словно Тобираме и в тягость, и в гордость его покорность. — Я расскажу и сделаю всё, что ты попросишь. «Попросишь». Не «прикажешь». Всё добровольно, у обоих есть право отказаться, оба всегда могут уйти. Но оба сидели в густых кустах, обоим было нормально с рукой на колене, когда оба были до края тихи и близки. — Расскажи, что думаешь обо мне и Хашираме, — почти одними губами, осторожно, точно по лезвию ножа, он говорил с Мадарой; точно не хотел, чтобы мёртвые уши услышали, блёклые глаза увидели, холодные губы дёрнулись из-за Учихи и Сенджу, близких и тихих, шепчущих, прижимающихся. Тобирама его руку на своём колене не тронул, а Мадара её сильнее не сдавил: уступить друг другу не низко, не мерзко. Пока обоюдно. Пока ощутимо. — Хаширама — очень сильный, но страшненький. — У Мадары заминка в полсекунды, быстрый вдох, медленный выдох и сосредоточенный взгляд въедливо острых красных глаз на сгибе его локтя, который продолжался раскрытой ладонью на колене. — Ты же — очень красивый, но слабенький. Тобирама качнул бедром в бок, рука послушно соскользнула с колена — оставить её на месте Мадара не заслужил, хоть и слова его до омерзения точны. Тобирама — не слабак, но и сильным он никогда не был, даже сейчас в сравнении с отцом, который подрастерял сноровку из-за старости и болезней, он был несдержан, неточен, невзвешен — неопытен, если коротко, молод, если ещё короче. Сравнивать себя с Хаширамой, с Богом, он не находил смысла. Тобирама из раза в раз увиливал от правды, страшась услышать её, произнесённую вслух. Мадара же подал её робко и мягко, словно опустил юноми на раскрытые ладони: ощутимо горячо, но не до неприязни. Она обожгла, но боли не вызвала, разве что когда слетела с губ, уколола, но так быстротечно, что едва почувствовалась. — И всё? — приглушённо и слабо на выдохе, словно из последних сил. Тобирама искоса посмотрел на сжатую в кулак ладонь, которая все ещё слегка задевала ноги и ещё чуть повёл бедром — от неё. Она не потянулась следом, но потянулся Мадара взглядом, дёрнул зрачками вбок и споткнулся о внимательные глаза Тобирамы, но не растерялся: потянул губы в острой улыбке и грузно опустил голову на кулак, опираясь локтем на своё бедро. — Хочешь услышать что-то конкретное? — Мазнул спёртым выдохом по лицу Тобираме, поднял ладонь и на секунду замер. Думал. Размышлял. Взвешивал. Решался. Столько усилий для того, чтобы снова опустить руку на колено: ради этого он готов ослабить рот в оробевшей улыбке, расправить глаза, в радужках которых Тобирама по привычке дорисовывал шаринган, и не коснуться, замерев нависшей рукой над острым сгибом на ноге. — Я должен потешить твоё самолюбие, да? — замолчал и задумался. Когда его глаза снова сузились, стало понятно, что он нашёл то самое слово, которое идеально ложилось ответом на вопрос, озвученный им же. — Ну, я восхищаюсь твоими техниками суйтона и хирайшингири — ты гениально пишешь печати. Достаточно потешно? Ладонь всё же сорвалась и упала, теперь куда тяжелее, чувствительнее. Мадара ждал, наблюдал, не отводя взгляд — хотел увидеть реакцию Тобирамы, а потом решить, пошутил он или нет. По глазам узнавалась желание задеть рикошетом последним словом, ведь без него было бы слишком сладко, слишком складно. Вовсе не так, как с Мадарой привычно. — Ещё потешнее то, что мой отец ранил твою мать. — Тобирама нервно дёрнул губами, ведь с Мадары в мгновение сползла гаденькая улыбка, он замер и затих, сильнее сжав колено, напрягся всем телом. Тобирама наклонился и зашептал ему в приоткрытый рот: — Она сейчас, вероятно, доживает свои последние часы и тебе не увидеть её живой, если только ты сейчас не побежишь со всех ног. Мадара сомневался лишь секунду, ведь знал, что не в привычке Тобирамы врать. О таком он бы точно не стал. Но и не сорвался с места, даже не дрогнул, лишь замер, пытаясь по прищуру догадаться, откуда Тобирама узнал, а, когда наткнулся на спокойный, осторожный взгляд, понял, что зря не сорвался — в глазах Тобирамы промелькнуло желание поторопить, потребовать поспешить домой. А в глазах Мадары же следом — лишь робкий испуг, он в них редкость, он — странность, не замечаемая раньше Тобирамой. Рассмотреть бы его ближе, дольше, мгновения слишком мало, но Мадара всё же сорвался — ринулся прочь на шатнувшихся ногах и ни разу не оглянулся. Новость о смерти жены главы клана Учиха рано на рассвете следующим днем поползла по земле Шиноби быстро, как лучи восходящего солнца по воде. Никто из Сенджу об этом не говорил вслух, но все знали, что её убийца — Бутсума. Он в ярости от этой женщины, в ненависти и презрении из-за того, что она убила Итаму. С того самого дня отец её ненавидел больше, чем войну, сильнее, чем смерти, крепче, чем весь клан Учиха. Мужчина, убивший женщину, которая убивает детей, — Тобирама знал, она заслужила. Те, кто были пусть и не плохими людьми, но хорошими войнами, убийцами, если на чистоту, а убийцы не заслуживали пощады и сожаления. Мать Мадары её не заслужила, как и Тобирама, как и любой Сенджу и Учиха, чьи судьбы окунуты в кровь и грязь. Ей место там, где Таджима её похоронил, раз она убивала тех, кто был способен на любовь и дружбу. Прохладно было, ветрено и тихо, но у Бутсумы запах кимоно на груди нараспашку. Он убил убийцу своего младшего сына, но легче не стало. Стало больней. Он растормошил рану, которая не заживала, только гнила. Если Бутсума из-за ветра заболеет, это не страшно, страшно не найти покой, будучи уверенным, что он зиждется на смерти женщины из враждебного клана. Страшно осознавать, что её смерть Итаму не вернёт. Страшно понимать, что её смерть — это всего лишь смерть, очередная, обычная, ничего не значащая, не решающая судьбы людей. И никто, кроме её мужа и детей, о ней никогда и не вспомнит. — Ты должен убивать их при каждой возможности. — Бутсума сидел спиной, но Тобираму не проглядел, услышал тихое сердцебиение и отозвался, не обернувшись. — Если не убьёшь, то будешь жалеть об этом и винить себя каждый раз. Будешь чувствовать свою причастность к каждому убитому их рукой Сенджу, ведь если бы не струсил... — Он наконец перестал быть замершей фигурой в глазах Тобирамы: поднял голову вверх, подставляя лицо лунному свету, тяжело втянул воздух. — Не запаниковал бы в важный момент, то они были бы живы. Догадаться не сложно, но подумать не просто, понять — ещё тяжелее: однажды он сохранил этой женщине жизнь, а она убила его сына. Ответила подлостью на доброту, не пожалела. Вот и Бутсума её не стал жалеть. Он бы не стал ей подчиняться, её дразнить, играть с ней, ведь она убила его детей. Бутсума — больше воин, чем родитель, но это не помешало ему сохранить ей жизнь тогда, чувствовать себя виноватым сейчас. Тобирама же подставлялся под руки, которые убивали Сенджу, вслушивался в голос, который унижал Сенджу, всматривался в глаза, которые презирали Сенджу. От этих рук, голоса и глаз ему было не больно, не страшно, не мерзко — обычно. Он не убрал руку Мадары со своего колена, не почувствовал отвращения к теплу его кожи сквозь одежду: он — плохой сын и недостойный любви старший брат для умерших мальчишек, оставшихся жить лишь в памяти нескольких людей. — Прости, отец... — У меня нет причин держать на тебя зла, Тобирама. — Приглушенный голос давил на уши, тянул голову к полу и противиться этому нет сил, нет желания, нет повода, поэтому Тобирама и опустился лбом к рукам, прижатым к полу. Он словно молился, свернувшись зародышем, но не о себе, а об отце и о брате, которые сильнее его, умнее его, добрее его к своим близким, что главное. — Главное, чтобы ты не стал ненавидеть себя потом за то, что делаешь сейчас. Шиноби нельзя быть наивными, глупыми и поддаваться своим желаниям, лишь вгрызаться в возможность спасти как можно больше близких людей. Их убили, когда Тобираме было двенадцать, — это вызвало боль, но не сломало, он был ещё ребёнком, пусть и выросшим на войне. Ребёнком ему удавалось мыслить чётче и яснее, осознавать их смерть с первых же слов отца, принять её, как серьёзную потерю, но очередную. Хашираме было шестнадцать, и пропасть в четыре года, разница между ребёнком Тобирамой и Хаширамой-подростком была ощутима на вид и на чувства — брат был не в себе от потери. Днями вздрагивал на шум, не мог есть за семейным столом с двумя пустующими местами, а ночами не мог унять тихий плач, похожий на редко капающую с потолка воду во время проливных дождей: короткий всхлип, не больше. И Хашираму это не сломало. Лишь надломило. Посеяло в разуме дурную мысль про мир, союзы и прекращение войны, про дружбу между врагами — он только этой мыслью жил, ради неё пытался выжить с того дня, как не выжил Итама. Чем старше становишься, тем тяжелее переживать горе, поэтому на Бутсуме с Хаширамой оно осталось шрамом, а с Тобирамы сошло, как царапина. Следующим полуднем, когда солнце достигло середины неба, Сенджу и Учиха снова сошлись лицом к лицу. Тобирама ждал, что Мадара придёт целым, что будет держать меч крепко, бить сильно. Тобирама знал, если бы на его руках умирала его мать, он бы приходил в себя долго, тяжело, наверняка бы и сражения не пережил, если бы его потащили на поле битвы сыном — вчера с матерью, а сегодня уже нет. Тобирама не посмотрел на Мадару за плечом Таджимы, не захотел узнать по глазам его чувства, потому что скорей всего понял бы, а если бы понял, то пожалел. Мадару жалко, но жалеть его поводов нет. Нет причин не вступить с ним в бой, не ответить, не защититься. Мадаре не нужна их жалость, она наверняка сделает лишь хуже. Тобираму она бы унизила, смешала с грязью. Жалости на поле сражения не место. Таджиме и его сыновьям здесь не место так скоро после смерти их жены и матери, но они воины больше, чем муж и сыновья. Мадара рядом с Таджимой так же, как рядом с Бутсумой Хаширама, а уже рядом с ними Тобирама и Изуна — они как отражения друг друга, разве что по другое плечо отца его жена, их мать, а рядом со вторым плечом Таджимы — пустое место. Он никому не позволил стать рядом, никому из сыновей не дал занять её место. Они сами вряд ли хотели этого. То, как они стояли, морщились, двигались, не говорило о том, что им больно, но больно им было. Мадара особенно яростен в дни потерь. Хорошо, что он терял близких нечасто, поэтому и нечасто бил по плечу Хаширамы кулаком, объятым чидори. Хаширама этого ждал, позволил Мадаре себя ударить, чтобы его немного отпустило, чтобы выместил всю злость — Тобирама бы сделал так же, если бы ему пришлось сражаться с Мадарой: Хашираму ему не убить, потому что не хватит сил, Тобираму убивать не найдётся желания. Но они Сенджу, поэтому должно стать легче от ушибов и ран на их теле, оставленных рукой Учихи. Его рукой. Хашираме больно, Тобираме страшно, а мать и отец вели свои сражения совсем близко, чтобы этого не увидеть. Им Мадару не жаль, поэтому Бутсума заслонил Хашираму от его огня суйтоном, схватил своего Хонкэ за шкирку и отшвырнул, как неожиданный камень под ногами, через который споткнулся. Сенджу тяжело переживали смерть родных, смерть Каварамы и Итамы до сих пор были самыми глубокими шрамами на сердце их семьи, и каждый раз при встрече с Учихами на поле битвы эти шрамы снова болели, чесались и ныли, словно их поставили вчера. Не вчера. Одному пять лет, другому шесть. А они всё ныли. Мадару не жалко, поэтому у отца суйтон для защиты, а датон для нападения. У Тобирамы весь взгляд на Изуне — он сосредоточен больше, чем обычно, и куда меньше обычного говорлив. За пылью почти не видно ни родных, ни врагов, а когда Изуна поджёг траву под ногами атакой катона, всё вокруг погрузилась в едкий дым, густой, пробивающий на слёзы и кашель. Встречаться с Мадарой опасно. Стоило переждать, пока он отойдёт, пока придёт в себя, пока остынет, смирится, переживёт, примет, чтобы не стать отдушиной для его скорби. Но Мадара ждал. Тобирама даже притупившейся из-за усталости сенсорикой чувствовал, как он топтался на месте, выжидая, смотрел в сторону, куда отошли Сенджу, чтобы помочь раненым. Свести на нет сенсорику и отвернуться, выбросить идею пойти навстречу и помочь тем, кто пострадал от вражеских ударов, — то, что ему нужно. Он должен помочь тем, кто помогает ему, должен защитить тех, кто прикрывает ему спину. Но Мадара стоит и топчется, переминается с одной ноги на другую и упорно смотрит, вглядывается вдаль, ждёт, что Тобирама выйдет из-за склона, что поведётся на немое предложение, купится на робкую просьбу. И поведётся, и купится ведь. Просьба слишком настойчива, жалостлива, чтобы ему отказать. Предложение же настороженное, не настойчивое — похоже, он Тобираму просто хотел увидеть. Целовать не станет, как и убивать исподтишка. Извернувшись головой, он взглянул на Бутсуму, который сидел поодаль. Отец без сомнений тоже чувствовал чакру Учихи, — слишком далеко, чтобы быть опасностью, но слишком близко, чтобы её упустить, — было не ясно, узнал ли он в этой чакре Мадару, но на взгляд он ответил лишь тяжёлым вздохом. Настолько устал, что возразить не нашлось сил, когда Тобирама заговорил: — Пожалуйста, дай мне уйти, вернусь к полночи. — Потянул улыбку ненастоящую, вымученную, выдавленную, отца она наверняка потревожила больше, чем усталый, побитый вид. Но он не возразил, кивнул и продолжил выковыривать из ладони осколки железа концом куная. — Я приду к полуночи. Не беспокойся, если я вернусь позже. И вынырнул из кучи остановившихся на передышку Сенджу. Не спешил, но и не медлил, потому что отчётливо чувствовал чакру Мадары на обглоданном сражением поле. Он всё ещё ждал, терпеливо вслушивался, следил, хоть и глаза у него были закрыты — свободно узнал по лёгкому шагу. — Мне так жаль... — Тобирама свёл брови, сжал зубы, словно это ему больно, словно это он скорбел, и неторопливо подступил ближе. Его голос тише, чем обычно, чтобы точно не сделать ещё больней, хоть Мадара не выглядел как сын, потерявший мать. Тобирама видел много таких сыновей — они все были скованнее, рассредоточеннее, потеряннее, чем Мадара сейчас перед ним. Короткий шаг, топтание на месте как молчаливая просьба на позволения приблизиться. Мадара не отозвался, хоть и смотрел, не моргая и даже не дыша. Ему наверняка было мало удара по Хашираме, наверняка не хватило ожогов и покоцанной руки Бутсумы. Слишком мало, несоразмерно. — Можешь избить меня, если от этого тебе станет легче, — предложил Тобирама. Мадара сделал шаг и тут же ударил. Кулак споткнулся о челюсть и замер. Явно не то. Точно не так. Мадара не станет его избивать, пока он не защищается, не атакует, не ведёт с ним бой. Он честнее и горделивее того, чтобы бить, не щадя, замершего в покорности человека, пусть даже и между ними война, пусть они и враги. — Ты проиграл, Сенджу! — голос у Мадары ровный, Тобираме оказалось в радость его услышать. Он глубже, чем обычно и это тоже приятно оттого, что гнева нет, презрения нет и ненависти тоже нет. Мадара не стал считать раны — поднял меч к грудине Тобирамы, из-за чего металл заскрежетал о металл, оставляя неглубокий шрам на броне, взялся ладонью за плечо и наклонился к уху: — Если у тебя меньше ран, то я поставлю тебе ещё одну и ты точно проиграешь. — И когда он придвинулся ближе, Тобирама услышал, насколько его голос низкий, как сильно его взгляд затуманен всклокоченными нервами. Он точно не в себе, и на броню он давил сильно: она выдержит пару ударов, не больше, если по ней станут бить, а в Мадаре много чакры, он мог сделать дыру в броне мечом и разорвать её на части руками; он мог добраться до грудины кунаем и ударить огнём; он мог окунуть в гензюцу, мог растерзать зубами — Тобирама знал, что побитые и злые Учихи страшны и беспощадны, а Мадара ещё был скорбящим. В Тобираме немало чакры, на пару печатей суйтона и бой на мечах хватит, но и не стал рисковать — не возразил, даже не двинулся, когда Мадара повёл остриём катаны по шее и гордости, неглубоко разрезая плоть. Жизнь дороже гордости. Тобирама не задумался о том, чем остановить меч — горлом или покорностью. Мадаре хотелось дожать, добить ещё немного, и он позволил себе ударить Тобираму ладонью наотмашь. Почти ударить. Не попал. Тобирама согнулся и сел, уходя от удара. Он — не грязная шлюха, чтобы его били ладонью по лицу. Мадаре не понравилось — он содрогнулся и скривился, словно отхлебнул саке, а Тобирама сел удобнее, согнулся в спине и уставился в его колени. — У тебя есть идеи на вечер? — Хорошенько продышался, поднял голову вверх и увидел лицо Мадары, оттенённое светом. Он весь помят, растрёпан, и Тобираму он точно хотел мять и трепать: он не в себе, но не настолько, чтобы отказать в возможности превзойти Тобираму, сделаться лучше, умнее, сильнее, ловчее его — игра подразумевала именно это. Мадара потерял мать, её убила рука Сенджу, ему хотелось Сенджу мстить — сейчас лишь одному, который сам шёл в руки, не сопротивлялся, не отказывался, не пытался ответить, а покорно подставил сперва горло, затем гордость под меч, не боясь её лишиться. Мадаре наверняка от этого делалось лучше. Пусть он помят и растрёпан, но когда убрал от шеи меч, то протянул руку в желании помочь подняться — он не настолько не в себе, чтобы бездумно бить любого Сенджу. Тобирама сразу же эту руку принял. — Да, — Мадара выстонал эти две буквы, закрыв глаза. Тобирама понял: у Мадары есть не просто идеи, а намерения, чёткий план действий, которого ему хотелось держаться. Спроста не выстанывают эти звуки. Нужно было насторожиться, хоть Мадара и убрал меч, хоть и помог встать на ноги и продолжал держать за руку выше кисти, как крепкий жгут, как перевязь верёвки на запястье. Хотелось вырваться из его руки: пусть хватка некрепка, а кожа тепла, взгляд холоден и резок. Хотелось вырваться, но ещё сильнее ему хотелось жить. — Ты станцуешь для меня, милашка. Воровато озирнулся, качнулся, согнулся в спине и прокашлялся, когда горло спёрло болючим спазмом — Мадара словами по глотке ударил, как крепким жёстким кулаком. Тобирама заметил, как пропустил выдох, вместо него несколько коротких вдохов, словно задыхался, — это выдало в нём тревогу, Мадара её тоже заметил, потому как смял запястье сильнее: если вдруг вздумает бежать, то его не отпустят. Тобирама не мог ровно вдохнуть, от чего Мадара, широко замахнувшись, приложился ладонью к спине. Легче не стало. Стало некрепко в ногах и шатко в глазах, но рука, что била по спине, поднялась выше, обогнув плечи, загладила большим пальцем шею. Неумело успокаивала, не делала лучше. — Один танец, — зашептал Мадара в ухо, от шеи скользнул ладонью к подбородку и смял губы, оттянул нижнюю, задевая ногтем зубы, и толкнул палец в приоткрытый рот. — Только для меня. — Повёл им по языку по кругу, а у Тобирамы горло, нос и рот в один момент заполнились вкусом его кожи: Мадара горький на вид, запах и вкус. Но горечь приятная, не острая, а терпкая, аккуратная, выдержанная. Поэтому и сдавил зубами палец, — наверняка укусил до мяса, прокусив плоть, — и сомкнул на нем губы. — Наедине. — Мадара закрыл глаза, когда Тобирама проскользил мокрым ртом по его коже, задевая губами, зубами и языком. Это был всего лишь палец, а Мадара тихонько замычал в пустую ладонь. — И один поцелуй. В губы. И ты будешь свободен. Всего лишь танец, к тому же один — ерунда, легкотня для человека, который справляется с хирайшином. Поцелуй — ещё легче. Поэтому, когда Мадара качнул головой в немой просьбе идти следом, Тобирама не нашёл причин отказаться, пусть они и держали путь в сторону поселения Учиха. Мадара не собирался его убивать, если бы хотел, уже убил бы, пронзил бы мечом сердце, а не рот пальцами. Поэтому Тобирама и пошёл, но не следом, а плечом к плечу — Мадара должен запомнить и уяснить, что он здесь не самый главный, не самый сильный, не самый умный и уж точно не самый ловкий, просто не везёт с того дня, как они начали игру. Ему хочется и выигрывать, подчиняя себе, и проигрывать, подчиняясь: от этого и мечи находят на кожу, и техники на тело, и кулаки на лицо. Тобираме хотелось взять над Мадарой верх так же, как и поддаться ему. Они шли сначала за густой низкорослый лес с бороздой дубов по краю: они, как рваный шрам, огибали мелкие деревья, нависая густой тяжёлой копной. Тобирама знал, что там ловушки и капканы — Учихи охотились на своей территории на людей, как на зверей. Если не знать, куда ступать, легко потерять ногу, если не знать, куда смотреть, легко остановить кунай горлом. Но Мадара знал, шёл уверенно, быстро, но шатко, будто ему было невмоготу. Вёл он не к Учихам, а в домик на дереве, выдолбленный внутри самого высокого из дубов. — Мы с Изуной здесь играли, когда были детьми, — объяснил Мадара, улыбаясь. Это место приносило ему радость, а Тобирама заглядывал в узкий проход с осторожностью, нерешительно шагнул на первую ступеньку. Дерево старое, как и межклановая война: Тобирама взялся ладонью за угол прохода, и он посыпался, как листва с ветки после жаркого лета. Подниматься не хотелось, хоть он уже прошёл половину рыхлых ступенек, уже видел свет из-за мадариного плеча откуда-то сверху. В единственной небольшой комнате лишь одно окно, обращённое в сторону поселения Сенджу, и ни одного по бокам и позади: Мадара либо недооценивал Сенджу, либо считал за дураков. Либо он с Изуной и правда здесь только играл, представляя, как из вида в окне увидит подходящее к поселению войско врагов, и не подозревал даже, что это станет обыденным делом. Тобираме тут не нравилось, потому что это не его место, не его дерево, не его правила. Но его танец. Тобирама не умел танцевать, но знал, что сможет: он достаточно гибок, тонок и изящен, непресыщенного Мадару он точно сможет удивить. Но сначала Мадара удивил его — как только вошли, он стащил с ключа кимоно с гербом клана Учиха, развернул его и накинул Тобираме на плечи. На пропитанную потом, дымом и грязью одежду, обвязал оби горячими пальцами, которые не гнулись то ли от усталости, то ли от напряжения, и выдохнул прямо в губы: — Ты будешь танцевать в этом, — вдохнул так же горячно, но губ не коснулся: он хотел один танец и один поцелуй. Нет, точно не так: он хотел много танцев и поцелуев, но сказал лишь про один. Начинать нужно с малого, постепенно — сближаться то же самое, что учится ходить. Тобирама научился ходить очень рано, а когда Мадара потянулся к затылку, развязывая узел повязки на голове, раскрыл тобирамину ладонь и вложил её туда, то он понял, что зря. Зря спешил, хотел, узнавал: если бы не желание потрогать всё руками, опробовать всё на себе, Мадара не облачил бы в одежду с гербом клана Сенджу. Тобирама рано научился ходить и отходил своё, потому что ноги не хотели сгибаться, когда Мадара предложил переодеться на футоне в углу, замусоленном и старом, как это дерево, как их межклановые войны. Тобирама вдохнул приоткрытым ртом, закрыл глаза и выдохнул носом: медитация на ходу, на тревожности, на неприятности. Она помогала слабо, но к ногам вернулась способность идти через усилие. Не хотели здесь быть и ноги, глаза, руки с этим полностью согласны. Но Тобирама всё же на ходу взялся за край рубашки, скинул её через голову, осталась лишь тонкая сетчатая броня, порванная местами, под ней видна и кожа, и рёбра, и синяки, и раны, и засохшая кровь. Мадара сел ровно напротив, Тобирама стоял к нему спиной, не видел лица, но вечерняя тень перестала ползти к окну, когда тот отшагнул назад, к стене, сполз по ней спиной, там и остался. Кимоно не по нраву, не интересна повязка, не раскрепощал старый футон, но въедливый взгляд сзади смотрел куда-то в поясницу, прожигал до кожи, а кожу не трогал: Тобирама скинул броню без сомнений, лишь с выжигающим желанием обернуться, увидеть лицо Мадары, его взгляд, губы и руки в момент, когда он увидел его тело не кусками, со всеми шрамами, которых много, со всеми синяками, которых ещё больше. Тело, каким оно было — без одежды, которая придавала грузность, без брони, которая придавала ширины плечами. Тобираме хотелось потянуться ладонью к шее, успокоить себя, но Мадара его отдёрнул: — Повернись ко мне лицом, милашка, и только тогда снимай штаны. Тобираме и стыдно не было, и мерзко не стало, и не боязно совсем, когда он ослабил верёвку на штанах, запустил в них руку, чтобы ослабить и узел фундоши, и в один короткий рывок стянул их до щиколоток: Мадара не ожидал, поэтому чуть приподнялся от удивления. Тобирама сам от себя такого не ожидал, но ему хотелось застать врасплох, удивить, поразить, заставить дёргаться от нетерпения — и у него это получилось: Мадара приподнялся и не опустился, чуть приоткрыв рот. Он точно хотел покрениться вперёд, подползти к ногами на четвереньках, потереться о жёсткую кромку паховых волос щекой. Тобирама по прищуру понял, что он хотел. Но когда Мадара осторожно, выжидающе, на пробу выставил колено вперёд, собираясь приблизиться, Тобирама стащил штаны ногами и отшагнул назад. — Нравится, Учиха? — Тобирама отвернулся, наклонился, поднимая с футона кимоно, а Мадара захлебнулся стоном на вдохе. Он для него точно глубокий глоток воздуха холодной зимой — колючий, резанувший по горлу. Мадара увидел Тобираму там и так, где и как совсем не ждал. Наверняка думал, что он останется в фундоши или откажется совсем. Не остался, не отказался, лишь покорно накинул кимоно на плечи, завязал оби узлом, повязку туго закрепил на голове и совсем не покорно заговорил: — Или же «нравится Учиха», будет правильнее? Подошёл широкими ровными шагами, давая колену выскакивать из слабого запаха кимоно и дёрнул губы в оскалистой улыбке, когда Мадара оказался под ним, удивлённо, измученно, нетерпеливо задравшим голову. Он смотрел на Тобираму, как на своего бога — он будто выше Сенджу и Учих, он точно важнее матери и отца, он словно желаннее мира и дружбы. Мадара перед ним на коленях, и это оказалось так обыденно, так естественно, так нормально, что Тобирама поднял ногу, сгибая в колене, и прижал ступню к мадариной груди. Тот не дёрнулся и не прогнулся, лишь согнулся для того, чтобы прилипнуть приоткрытым ртом к щиколотке, выдохнув перед касанием нервно и рвано, повести языком к пальцам и сжать зубы на мизинце с тихим глухим стоном. Мадара в нетерпении. Он целовал своему богу ноги, вылизывал пальцы, стонал от наслаждения, оттого, что ему позволяли. Тобирама запрокинул голову назад, пальцы (горячие) туманили голову, рот (ещё горячее) затмевал здравый смысл, но когда Мадара взялся за бёдра, чтобы дёрнуть к себе, ударить его по руке удалось сильно. — Танец, Учиха! — голос срывался, но это не страшно. Страшно то, что Тобирама возбуждён, запален до вязкой истомы в паху, если скинет кимоно, то Мадара об этом узнает. — Лишь один танец и один поцелуй. Ты и так получил от меня слишком много. И всё же толкнул его ногой в грудь. Несильно, но так, чтобы упал назад, подставляя под спину руки, раскорячившись в ногах. Мадара тоже возбуждён, у него глаза блестели, словно он пьян, но немного иначе, без серой плёнки вокруг зрачков от алкоголя, наоборот, с отсветом заката на чёрной радужке, в ней Тобирама увидел и себя: точно белая ворона для клана Учиха. Без всяких «как», так же неправильно и грязно. Но снять повязку или кимоно не промелькнуло даже мысли. Быть неправильным, грязным, возбужденным, желанным ему нравилось. — Так танцуй же, я жду. — Мадара снова сел и всё же потерся щекой, не о лобок, а о бедро. Не заставлял. Просил. Уговаривал. Знал, что есть право отказаться, он и правда уже слишком много Мадаре показал, слишком многое ему позволил. — Танцуй же, милашка. Тобирама не напрягся, когда Мадара поднялся, — ему хотелось увидеть ближе, яснее, ярче, — и, прогибаясь в спине, откидывая голову, он чувствовал себя легко, словно всю жизнь вёл пальцами от щеки к плечу, очерчивая натянувшуюся от напряжения мышцу на шее. У Мадары взгляд навострился, слух притупился, раз он позволил себе схватиться взглядом за эту руку и эту шею, глухо простонав в закрытый рот. Тобирама знал, что он хотел вести по ним не взглядом, а губами — это очевидно по рукам и ногам, что напряжены до редкой дрожи, это легко понять по частым сглатываниям слюны: Мадара голоден, а Тобирама соблазнительно хорош. Очевидно красив. Бесспорно притягателен. И когда он скинул с плеча кимоно, оголяя рёбра и грудину, Мадара шатнулся в ногах, порываясь разглядеть их поближе, но остановился в последний момент, у самой кожи. Потянул носом запах тела, и, закрыв глаза, выпрямился, позволяя запаху Тобирамы растечься по организму, дать ему возможность заставлять сердце биться, крови течь, а голове работать. Вцепился взглядом во взмах руки, улыбку, чередуемую с усмешкой, выгнутое тело для второго голого плеча, голой грудины и рёбер: кимоно устало держалось на слабой перевязи оби. Тобирама повёл раскрытой ладонью по лицу, задевая пальцами открытый рот, очертил подбородок, шею, грудину и остановился на животе. — Сможешь развязать оби зубами — разрешу подрочить мне. Мадара ринулся на колени сразу, будто ему ударили по ногам, с шумом собрал волосы за спиной и туго сдавил между зубов узел. Нужно лишь ленту потянуть, слабо затянутую, торчащую из узла — секундное дело для рук, самых некрепких, самый мелких, самых дрожащих, да даже пальца вполне бы хватило. Но Мадара был напряжён, возбуждён и нетерпелив, ему очень хотелось Тобираму, поэтому закостенелый рот всё никак не мог поймать нужную ленту: тянул то не ту, то слабо, то не туда. Мадара плох в развязывании оби зубами. Тобирама тоже возбуждён, тоже напряжён, но ещё терпелив, и между мадариных зубов он запихнул нужную ленту, взялся за его волосы и потянул мягко в нужную сторону. Оби поддалась сразу, упала, обогнув ноги кольцом, как послушная змея, покорно притихла, ожидая приказов, но у Тобирамы только взгляды на Мадару, на его лицо, исказившееся желанием, на его губы, приоткрытые в частом рваном дыхании. На его руки, которые потянулись к члену, обогнули крепко, взялись за ствол, как за рукоять меча, плавно, коротко повели до конца. Тобираме точно нужно успокоится, прийти в себя, закрыть глаза и продышаться, а не распахивать их в немом восторге, не дышать выброшенной на берег рыбой, не стонать сквозь задыхающиеся выдохи и короткие вдохи. Всего лишь рука на члене, Тобирама не раз держал своей рукой свой член, но от мадариной ощущения ярче, глубже и острее, крепче, может быть. — Я могу тебе не только подрочить, милашка, лишь скажи, — у Мадары голос ровный, несмотря на то, что губы дрожали. Рука тоже оказалось быстрой, знающей, умелой: она мягко вела по стволу, большой палец давил на уздечку, доводя до ряби в глазах, до гула в ушах, до дрожи в пальцах, которые запутались в волосах Мадары. Тобирама его слов не услышал, или услышал, но не понял, а без согласия Мадара оставил лишь руку, хоть и размыкал каждый раз рот, прикрывая глаза, когда наклонялся к члену то очень близко, то совсем впритык, почти касаясь плоти губами. Но уклонился, когда Тобирама кончил, не подставил ни лицо, ни рот, хоть и не пожалел штанов и рубашки. Тобираму совсем не накрыло удовольствием от оргазма, он даже не застонал, лишь высоко понял голову, тяжело дыша через открытий рот, взялся за член и повёл головкой по подбородку Мадары, вытирая остатки спермы на конце. — У тебя стояк, с которым тебе придётся справляться самому, а я вытер о тебя свой член, — голос мягкий и незатейливый, игривый слегка, дразнящий местами. Тобирама шатко отшагнул, Мадара не двинулся, даже головы не поднял, не изменился в лице, хоть слова его задели. Больше, чем собственный стояк или тобирамина сперма: он сам этого хотел, если бы не хотел, то не дал бы коснуться себя членом. Но Тобирама говорил вслух, игриво и мягко, а от этого унизительно, этим Мадару точно задело. — Так кто же из нас проиграл? — Ты это сделал лишь потому, что я тебе это позволил. Полувзгляд, полуулыбка и сузившиеся в вымученном согласии глаза. Мадара прав, а Тобирама собирался уйти, — оделся, обулся, взбодрился, подойдя к окну и подставляя лицо под ночной ветер, — но не спешил. Мадара его не торопил, пусть он и был возбуждён, но нетерпелив он не был: всё же, это нужно ему, это его просьба, которую Тобирама ещё не выполнил. Он пока не решился — сомневался, стоило ли касаться его губ взаимным поцелуем, не торопился, потому что до полуночи, обещанной отцу, ещё далеко. Подставлялся под ветер и не чувствовал желания его целовать. Не сейчас, хоть и Мадара ждал, пусть и смотрел в спину зазубренным взглядом, цепляющимся за одежду, как репейник. — Я не хочу тебя целовать, — честно признался Тобирама, ему не хотелось этим Мадару задеть, не хотелось унизить, он просто говорил, как есть. Это всего лишь просьба, а на просьбу всегда можно сказать «нет». Тобирама просто воспользовался своим правом. Взгляд со спины не слез, но Мадара молчал. Не возразил, не ответил колкостью, не попытался ударить — ему с виду всё равно, и поцелуй ему даром не нужен. Нужно лишь достать рукой повязку со своей головы, которая валялась прямо под ногой, и вернуть её обратно, туда, где ей самое место — на лоб Учихе, только запятнанной Сенджу, пусть и с руки Мадары. А Тобираме здесь не место. Не было прощаний и взглядов, лишь осторожные шаги по рыхлым слепенькам вниз и быстрые — в поселение Сенджу. Отец не ждал, они с Хаширамой мирно спали, и Тобираму почти сразу поклонило в сон. Немытым, побитым, подратым, он спал долго и крепко. Поцеловать Мадару не захотелось и после следующей битвы, а Мадара не захотел стягивать с него одежду, считать раны, лишь подошёл непривычно далеко для них двоих наедине и предложил считать не собственные порезы, ожоги и переломанные кости, а убитых родных: Тобирама негнущимися пальцами и подвывающим в ужасе разумом насчитал девять жестоко убитых Сенджу — кровопролитное сражение, нещадящее. Девять убитых Сенджу — это много. В среднем умирало по три, не все на поле битвы, некоторые в своих постелях от полученных ран. Девять Сенджу за одно сражение — и если в каждом будет по девять, то к концу лета никого не останется. Тобирама смотрел на сгибающиеся пальцы Мадары в подсчёте с остервенелым вниманием — жестокая битва должна не пощадить и Учих, раз не щадила Сенджу, но у них только трое. Всего три трупа, один из которых дряхлый старик, пришедший на поле битвы ради смерти в пылу сражения. Если он не идёт в счёт, то два. Двое Учих и девять Сенджу. Тобирама был то ли размазан, то ли растерян, то ли потерян, когда Мадара повил пальцы по росту волос над ухом, даже не взбрыкнулся, не остановил, лишь с замиравшим сердцем слушал шипящий над ухом голос: — Ты мне противен, Тобирама Сенджу, так же, как и твой отец. Я с радостью вспорю тебе брюхо, когда ты ошибёшься. — Мадара, точно злой уж, обвился рукой вокруг шеи, взялся пальцами под челюсть и дёрнул голову вверх: заскрипели позвонки на шее, ещё немного вверх и переломились бы. Из его хватки не выбраться, Тобирама в капкане рук, взгляда, голоса. — Ты знал, куда шёл Бутсума, зачем он шёл! Думаешь, я прощу тебе это только потому что в один из дней ты сможешь подставить мне свой зад? Ты не настолько хорош, как думаешь. Тобирама притих, притаился, пусть его горло в зубах дикого зверя, без боя он не сдастся. Хорошего Шиноби определяет способность выживать, вгрызаться в любую жизнь, пусть и не самую лучшую, не самую чистую, не самую честную — любая лучше смерти. Ответить силой шансов нет, не выйдет выбраться, пока пальцы тяжело давят на горло в обещании вырвать глотку, если дёрнешься. Нужно лишь умерить пыл, загнать подальше гордость, молчать и ждать, пока Мадара не подослабит хватку, не потеряет узду, чтобы самому за неё схватиться. Его рука на горле душила, но не хотела убить — ему хотелось Тобираму терзать, мучать, видеть его покорность и своё превосходство. И когда раскрытой ладонью, замахнувшись, он ударил по лицу, Тобирама не дёрнул ни одним мускулом — не больно, а унизительно. Ладонью по лицу можно ударить дешёвую шлюху, грязного торговца, мелкого воришку, но не одного из наследников великого клана. Его можно бить кулаками и ногами, терзать зубами и резать мечами, это не затронет гордость, не порежет по живому, причинит лишь боль, и это лучше, чем утробное, сдавливающее зубы, разрывающее поток мысли раздражение. Мадара не просто ударил — он знал, как замахнуться, с какой силой остановить ладонь, чтобы пройтись по гордости посильнее. Тобирама сдержался, не дал и повода понять, что ему до тошноты отвратителен этот шлепок, эта рука и Мадара с цепким, быстрым взглядом, вцепившимся в глаза в попытке увидеть в них раздражение. — Ты бы побежал ко мне сломя голову если бы Таджима собрался убить мою мать? Вопрос очевиден, как и ответ. Но Мадара молчал, смотрел прямо, но сквозь, и чуть разжал пальцы — хотел узнать, что будет делать Тобирама, будь у него возможность, дарованный шанс, вырваться. Ждал, что побежит, ждал, что ударит, но точно не ожидал того, что он даже не шевельнётся, даже когда скованные напряжением руки сползли с тела. Некуда бежать, незачем отвечать, но если завяжется бой, то Тобирама его примет. Но не начнёт. Поэтому понурый взгляд скользко мазал по чужим рукам, которые его держать больше не хотели. Не Тобирама убил его мать, и не ему отвечать за это. Мадара больше не хотел стягивать с него броню и рубашку, лезть под руки и к коже, ему куда сильней понравилось вызывать в Тобираме бурю эмоций замахом меча, кромсающего очередного Сенджу. Тобирама всегда был спокоен на грани — с Хаширамой на грани поддержки, с Бутсумой на грани долга, а с Мадарой всё чаще на грани ненависти. Мадара хотел, стремился к тому, чтобы Тобирама его ненавидел. С каждым боем подбирался всё ближе: сначала раненная Тока, затем лишившийся руки отец, а вскоре он положил глаз на Хашираму. Брал не по своей силе, а чтобы сделать больнее, ранить, не вступая в бой. На брате раны затягивались, как на собаке, не болели даже, говорил он, выгораживал Мадару, как умел, как получалось, а Тобирама скрипел зубами, сшивая его разорванную мечом Мадары броню. Они и не должны Хашираму ранить, лишь Тобираме показать, что он убьёт любого, лишь подвернись момент. Однажды и правда убьёт — не будут же всегда одни лишь ранения. Должны быть смерти. Он должен убивать. Это ему будет в радость. Улыбка на лице и правда тянулась неустанно, когда Мадара пронзил Бутсуму мечом. Держа за плечо, толкал катану всё глубже и улыбался, даже когда Тобирама направил на них водяного дракона: наставил отцу ещё больше синяков и ушибов, но не дал Мадаре вытащить меч. Хотел добить на месте, но не вышло — Тобирама набросился остервенело и бездумно, заносил меч с намерением убить, складывал печати, чтобы достать на большом расстоянии, пока не пришёл Хаширама. Когда Тобирама утаскивал обмякшее тело отца из-под носа Учих, пока Хаширама прикрывал им спину, Мадара вслед ему кинул громкое, игривое, воодушевленное: — Один-один, милашка, а ведь я только начал. Терпение подводило, сосредоточенность трещала по швам, Тобирама вспоминал, что есть она — возможность помочь отцу, что есть он — Хаширама, которого Мадаре не убить, что есть они — лекари совсем близко, которые бы наживую срезали с лица Мадары довольную улыбку и смеющийся взгляд. Поэтому спешил. Не оборачивался, выискивая глазами лекарей, хоть одного, чтобы поменяться с ним местами, чтобы дать Бутсуме ещё шанс. Отец отхватил лишь сутки жизни. В последние часы не захотел видеть никого, кроме Хонкэ — нашептывал лишь это слово, словно забыл, как Хашираму зовут. Тобирама стоял за дверью, не слышал ни слова, лишь голос отца, который что-то неустанно твердил старшему сыну, взрослому сыну, сильному сыну. О чём отец говорил, догадаться несложно, поспорить нельзя, потому что и верно, и честно, и справедливо. Хаширама выходил из спальни отца новым главой великого клана — заплаканным, опухшим и разбитым. Прямиком к Тобираме для поддержки и утешения, и сам поддерживал и утешал в ответ. Мадара был прав с небольшим опозданием, на какие-то сутки, которые проредили ряды тёмных волос Хаширамы, окрашивая их в белоснежный, — Тобирама своими руками вырвал из его головы несколько седых волос, думая о том, что, не будь его волосы белы от рождения, он бы всё равно поседел к этому времени. Изуна — непростая мишень, но достижимая. Главная болевая точка Мадары, при этом без регенерации, а, значит, одного чёткого удара хватит, чтобы его смертельно ранить. Убийство Бутсумы придало Мадаре сил, прибавило улыбки, дало силы замаху меча, когда он бил по Хашираме. Но всё ещё слабо. Бил и украдкой смотрел в сторону Изуны — всё ли в порядке? Хаширама не станет убивать никакого из братьев, терять бдительность, конечно, нельзя, но отвести взгляд на секунду можно. Мадара кидал их часто, хлёстко прожигал спину глазами, потому что знал — Тобирама убьёт любого из них, не станет жалеть друга брата, подвернись возможность. На Изуне ран больше, чем обычно, Мадара после сражений зол больше, чем привычно, ведь Тобирама провожал взглядом, пока он тащил едва держащегося на ногах брата с поля боя на плече. Однажды он убьёт Изуну и выиграет в их игре окончательно, а пока просто оставил шрам — Райджоном по грудине и рёбрам, и всё равно на собственную попавшую под катон руку, перебитые пальцы. Хаширама чуть позже промыл ожоги, вправил кости, зашил рваную рану на ноге, приготовил сабо, помог дойти до офуро — заботился, что тоже победа, потому что о Мадаре некому позаботиться, пока Изуна так же, как он, ранен и обессилен. Маленькая победа, гаденькая, но Тобирама ею наслаждался, принимал заботу сполна, а Хашираме это лишь в радость. Хаширама лишь делал вид, что ему непонятно, неясно, на кого смотрел Тобирама, когда оставлял на Изуне новый след от Райджин. Их и так слишком много, но ещё один влезет, хорошо ляжет от рёбер у грудины до тазовой кости, может быть вскроет брюхо ненароком — Мадара точно бросится на помочь, забыв, что ему бы себя сперва защитить, побежит, оставив Хашираму провожать его понимающе-растерянным взглядом, брат точно не погонится следом, ведь сам бы бежал впопыхах, случись с Тобирамой чего. Тобирама не умел видеть будущие, лишь Учих насквозь, потому после пробитого живота растерянность, бег, тугой толчок в грудину на подходе, а от Хаширамы неожиданный упрекающий взгляд. — Всего лишь дыра в пузе, приложи веточку вербы, обязательно поможет, — Тобирама говорил из-под руки, стоя чуть поодаль, пока Мадара перетягивал рану оторванным от своей рубашки куском тряпки. У Тобирамы в кармане лежали бинты, крепкие, прочные, — они бы не излечили, конечно, но закрыли бы резанную рану, помогли бы остановить кровь, — он нащупал их через штаны, наблюдая за нервными движениями мадариных рук, которые делали только хуже. Мадара не выглядел спокойным, он был робко растерян, сдерживаемо напуган — и действовал так же. Один короткий взмах ладони, и бинты упали к дрожащим рукам на грудную клетку Изуны, Мадара оскалился, зарычал и выкинул бы, будь Изуне чуть получше. Но ему именно так, когда любая помощь уместна, даже из рук того, кто рану поставил. Бой не на равных, бой не на честных — Хаширама сильнее людей, сильнее Шиноби, сильнее глав великих кланов, он Бог, а Изуна просто Учиха. Сильный? Да. Умный? Конечно. Но не сильнее и не умнее Тобирамы, чтобы точно не умереть от его рук — они равны, в отличие от Мадары. Он сильнее людей, сильнее каких-то Шиноби, сильнее нескольких глав великих кланов и точно не Бог. Даже не близко. После тяжёлой, едва не смертельной раны Изуны его внимание резко сместилось на сестру и мать Тобирамы. Если Хашираму не взять, то брать он собрался тех, кто по силам. Женщины ему точно по силам, но всё ещё недостаточно, чтобы убить обоих — они всегда прикрывали друг другу спины, они не очень сильны поодиночке, но вдвоём могли надрать Мадаре зад. Убить вряд ли, а вот защищаться и атаковать — без усилий, Тобираме казалось. Только казалось. Когда он прибежал на крик и треск, они обе были исполосованы катаной, Тока была в сознании, но не в себе от гензюцу. Ему казалось, он будет бить мадарино лицо, пока не лишится жизни, он думал, что будет рычать, кричать, пока не выплюнет горло, будет кусать знакомые руки, отталкивающие, удерживающие, не пускающие ни к Мадаре, ни к трупу матери. Тобираме казалось, что он Хашираму будет бить, если брат продолжит держать и шептать на ухо не своим голосом: «Тише, тише, родной, остынь, ты ей уже не поможешь». Помочь ему хотелось лишь себе — не задохнуться от удушающей злости, которая обернула тело, двигалась внутри: она хотела мадариной крови, мадариной плоти. И даже руки, всегда успокаивающие, защищающие, не могли притупить остроту желания. Тобирама видел его прямо напротив — живого, сильного, ликующего, видел его рот, читал по губам: — Всего лишь размазанные по земле мозги, приложи подорожник, обязательно поможет, — Мадара говорил без звука, лишь для Тобирамы, который неотрывно смотрел. Произнёс и выпустил из рук, себе под ноги, два тряпичных свёртка — вернул больше, чем получил. Некого жалеть, незачем щадить, без толку прощать, да и прощение никто просить не станет. Хаширама держал похолодевшие руки в своих горячих и говорил, убеждал, что каждая из потерь делает их сильнее. Тобирама был готов поспорить — его они делают слабым, но молчал и слушал так упорно, что на следующий день верил в каждое слово. Понимал робко, несмело, что его делал сильным лишь Хаширама, излечивал раны любой глубины и не дал умереть от самой глубокой, которая на чужом, похороненном теле. Он неустанно что-то рассказывал, спрашивал, не давал остаться одному даже в постели — Тобирама бы не пережил ночь, в бою один на один против скорби у него нет шансов, а вот вместе они точно справятся. На поле боя Тобирама ведом лишь одной единственной мыслью: увидеть Изуну, вступить с ним в бой. И рад его видеть здоровым на первый взгляд, на второй — целым, а на третий — ему тяжело туго сгибаться в спине, рана уже затянулась, но ещё болела. Не имело значения, что болело у самого, боль совсем не отвлекала, лишь притупляя давящие чувства — растуманивала голову. Изуна говорлив и остр на язык не к месту, но уколоть, попасть по больному никак не мог, хоть и старался, хоть изворачивался: говорил глупости про отца, про мать сочинял небылицы, про клан выдумывал ерунду. А стоило про Хашираму. Что-нибудь едкое, острое, что-то вроде того, что говорят, не зная Хашираму. Что-то о глупости, которой в нём нет. Не спеша расхаживал в густом тумане, который крепко и плотно стоял от ударов суйтона о катон, не успевая рассеиваться, и кидался словами наугад. Попал лишь однажды, кунаем в плечо, когда Тобирама отвлёкся на печать хирайшингири, которая не сработала, на ней оторвало один символ. Вовремя заметил и отделался лишь кунаем в плечо, а мог поплатиться за невнимательность жизнью. Изуна подходил и отступал мягко, проворно, кидал кунаи метко, хоть Тобирама и менял своё местоположение, перемещаясь от одной печати к другой, подбирался всё ближе и закончил бой быстро — Изуна уклонился от куная, но не смог от меча, когда Тобирама переместился ему под руку. Слишком близко для противников, ведущих бой, но в самый раз, чтобы насладиться сузившимся взглядом от катаны, прорезавшей плоть, пробившей кости — но этого мало. Нужно дёрнуть её вверх хорошенько, чтобы оставить сквозную дыру, чтобы никаких бинтов не хватило, чтобы не одной техникой не помочь, чтобы не дать возможности выжить. Порезал от паха до грудины и отпихнул от себя, оглохнув от робкого тихого стона. Мадара бежал на потухающую в теле Изуны чакру, не видя перед собой ничего, ещё вдалеке вцепился взглядом в брата и не отпустил, даже когда настиг, даже когда Тобирама наклонился к нему и шатким, слабым голосом прошептал: — Я выиграл, Учиха.