Падал снег

      Падал снег. В Ли Юэ казалось особенно ненормальным такое явление, как снег или мороз, потому практически для всех торговцев и усталых путников это было большой неожиданностью. Впрочем, сам Аякс не испытывал какого-то сильного удивления на этот счёт: в Снежной морозы выпадают на долю жителей чаще, чем светит солнце. Аномалия же это, или Царица разгневалась так сильно, что её железная воля смогла долететь до каменных земель Моракса, — Тарталья не знал.       Он подставил ладонь под крошечные снежинки, которые, стоило им осесть на тёплой коже, сразу же таяли, доставляя ему странное удовольствие. Аякс вспоминал Родину; вспоминал тот ветер, который по-настоящему обжигающим холодом ударял по лицу; вспоминал о собственной семье, от которых он каждый понедельник получал письма. Предвестник скучал, а этот чёртов снег вызывал в нём тот особенный, давно забытый трепет, с которым он всегда взирал на снежинки за окном, когда был совсем-совсем ребёнком. Здесь — на балконе постоялого двора «Ваншу» — старик постоянно наигрывал одну и ту же мелодию... сколько Аякс не приходил сюда, когда останавливался на пути в гавань, он всегда слышал её — спокойную, размеренную и по-своему нежную мелодию. А потом он узнал, что это вовсе не мелодия, а полноценная любовная песня — старая сказка, если быть точнее. Тарталья много раз слышал подобные истории ещё от своей матери: рыцарь обязательно спасает принцессу из замка с драконом, потом они женятся — и все счастливы. Банально и совсем не похоже на реальность, однако... эта сказка была не об этом.       Немолодая и богатая женщина, которая всегда заказывала себе три чашки зелёного чая, пояснила, что в песне поётся о разбойнике, которому поручили убить наследницу древнего клана. Вот только он отказался убивать её, когда, казалось, нож уже был приставлен к горлу. Женщина сказала, что разбойник сделал это из-за чувства любви к госпоже. Аякс улыбнулся тогда, потому что не поверил. Не поверил в чувства. Тарталья вообще ни во что не верил, кроме воли Царицы. А потом богатая дама рассказала о чувстве вины этого разбойника, о его душевных ранах и о том, как наследница не оттолкнула такого тёмного человека от себя; наоборот, девушка помогла ему выбраться из тьмы, поставила на верный путь и показала, как прекрасна может быть жизнь.       Предвестник ничего не ответил на это, заплатил за свой десерт, попрощался с дамой и ушёл. И Чайлд не поверил. Не верил в любовь и, уж тем более, не думал о душевных ранах. Сегодня та богатая женщина не пьёт свой чай.       И тот старик не играет свою мелодию.       И Аякс почувствовал странное беспокойство, которое разливалось по венам, словно яд. Трудно признаться, но та мелодия удивительным образом дарила ему покой, а демоны внутри него затихали на какое-то жалкое время. Он уже давно перестал считать себя нормальным, давно перестал думать, что он такой же, как и все, давно стёр грань между светлым и тёмным. Тарталья боролся со многими и почти везде выходил абсолютным победителем, но сам с собой справиться не мог. Чайлд вёл бесполезную борьбу со внутренним «я», со своим собственным проклятием, которое душило, тянуло на дно с той поры, когда он упал. И тогда чёрное, отвратительное пятно появилось у него на душе, грозясь сделать там огромную дыру. Проклятие давило на разум, шептало о новой крови, практически требовало, чтобы Аякс и дальше убивал. И он убивал — грязно, без чести, жестоко. Бывали, конечно, и такие случаи, когда Предвестнику открыто бросали вызов, но Тарталья всегда выходил победителем, исполнял волю Императрицы и насмехался над своими противниками... кроме одного случая.       В любом правиле есть исключения. Впрочем, Чайлд думал, что он — это то самое исключение, а его правило о собственных победах совершенно нерушимо и — о чём любят говорить эти люди из Инадзумы — вечно. Однако Тарталья жёстко просчитался, когда встретил на пути её. И, честно говоря, сначала Аякс даже не рассматривал Люмин, как противника, просто потому, что она казалась ему слишком слабой. Ему рассказали о странной девчонке с не менее странным летающим существом рядом. Чайлд не придал этому даже какого-то значения и не придавал бы дальше, если не приказ Царицы. Но стоило ему приглядеться, как он вдруг заметил: Люмин абсолютно другая. И нет, это не красноречивый оборот, когда человека хотят выделить из серой массы совершенно одинаковых людей. Девушка оказалась совсем не такой, как все-все жители Тейвата. Об этом говорило буквально всё: её платье из непонятной ткани, походка и... акцент. Путешественница обладала каким-то удивительным акцентом, который не похож ни на один другой, когда человек спустя долгое время разговора на родном языке употребляет общий тейватский. И это заинтересовало Тарталью, заставив изучить биографию данной особы.       Каково же было удивление молодого человека, когда вместо биографии он получил... ничего, ничего от слова совсем. У Люмин просто не было никакой биографии, не было никаких документов, не было никаких родственников; да о ней вообще ничего неизвестно, кроме того, что она неожиданно появилась в Мондштадте и успела одолеть Ужаса Бури. Хрупкая девочка, которая одолела одного из Хранителей Ветров и стала народной любимицей. Аякс этого не ожидал, совсем не ожидал. И именно в тот момент он впервые увидел в ней личность.       У неё были пшеничные волосы, золотые глаза, красивая улыбка и длинные пальцы, а ещё она доверяла ему. Он с самого начала сказал ей, что от него не стоит ждать чего-то хорошего. Тарталья не герой из сказок. Он вовсе не хороший. Чайлд — злодей, а злодеи не могут быть счастливыми. И всё же Люмин доверяла ему и улыбалась, несмотря на то, что Аякс сказал ей. Тарталья не понимал такой наивности с её стороны, не понимал этого взгляда и, уж тем более, не понимал этой красивой улыбки, которую она смела дарить ему. А он отвечал ей... врал, но отвечал. Люмин ведь сама виновата в своей наивности: ей не нужно было доверять ему.       И тогда Тарталья сразился с ней в Золотой Палате.       И тогда она показала свои козыри.       Пользоваться стихиями, но не обладать Глазом Бога? Да как такое вообще возможно?! Даже у Царицы был Глаз Бога, а у Люмин — ничего. Она свободно использовала Анемо и Гео, словно обе эти силы были ей родными с детства. Аякс не понимал этого и не понял, в какой момент проиграл ей. Он использовал Глаз Порчи, но и это не помогло ему выйти победителем! Кто она такая?!       Аякс сжал перила балкона и стиснул зубы, чувствуя, как злость снова разливалась по телу, отдаваясь быстрым сердцебиением и стуком в голове. А потом успокоился... Успокоился, когда посмотрел на столы внизу, ожидаемо не обнаружив там кого-либо. Люмин всегда садилась за второй от нижних перил столик, заказывала кофе без молока себе и Нефритовые мешочки своему летающему компаньону. Аякс должен признать, что кофе здесь действительно отменный — у Люмин был вкус. Девушка останавливалась на постоялом дворе ровно на одну ночь с воскресенья на понедельник, а затем шла либо на юг, либо на север. И каждый раз он наблюдал за этими длинными пальцами, которые обхватывали крошечную чашку с ароматным напитком. Каждый чёртов раз он смотрел в эти золотые глаза, которые больше не горят прежним огнём, с каким она взирала на него в их первую встречу. Тарталья наблюдал за ней издалека, и всякий раз это занятие доставляло ему какое-то особенное удовольствие, которое он никак не мог оправдать.       Надо сказать, что Аякс всё-таки имел однажды наглость сесть с ней за один стол и получить порцию недоумения, а затем ни то сухое, ни то взволнованное:       — Здравствуй, Чайлд. Как ты?       И тогда начались разговоры. По правде говоря, Люмин мало чего рассказывала, и он мало чем делился. Впрочем, Аякс хотя бы понял, что путешественница не ненавидит его за тот обман и жестокую битву в Золотой Палате. Это его почему-то успокоило. Такое поведение он объяснил тем, что иметь ещё одного врага будет хуже, чем... чем что? Предвестнику всегда было наплевать на чужое мнение, ему всегда было наплевать на тот факт, что кто-то мечтает о его смерти или хочет оторвать какую-нибудь конечность. И всё же знание того, что Люмин не видит в нём врага, было приятно. Нужно ли говорить, что это всё-таки напугало Чайлда?       Они говорили о пустяках, как старые знакомые, которые иногда пересекаются и начинают болтать о житейских мелочах. У неё был красивый голос и не менее красивый смех, когда он позволял себе отпустить какую-нибудь шутку. А ещё от неё исходил необычный запах каких-то духов... Тарталья предположил, что Люмин использует что-то из Мондштадта. Но чем дальше они разговаривали, тем больше молодой человек начинал понимать, что общество этой путешественницы ему крайне приятно. Чёрт бы побрал их общение за кофе и сладостями... нет, что-то определённо было здесь не так. Кажется, Тарталья и сам перестал замечать, в какой момент подсаживался к ней не из-за чувства великой наглости, а потому что ему просто хочется провести с ней время, узнать побольше о светлом мирке этой девушки и... прикоснуться. Аякс желает прикоснуться к пшеничным волосам, чтобы понять такие же они мягкие на ощупь, как и на вид.       Непозволительно.       Он боролся с собственными демонами много лет, но с каждым днём эта борьба только усиливалась, а злоба и постоянная жажда крови, казалось, давила на внутренние органы. Ему даже чудится, что проклятье заставляет его чувствовать боль, если он вновь не прольёт чью-то кровь в эту ночь. И Аякс уходил... уходил, чтобы исполнять волю своей Царицы. Но на самом деле Тарталья просто желал приставить гидроклинок к очередному горлу, слушая, как вязкая жидкость стекает по коже и крупными каплями оседает на землю. А потом, видя все эти трупы, Чайлд смеялся, смеялся словно безумный, не в силах побороть своих демонов, которые ликовали, упивались, радовались. Каждый чёртов раз он проигрывал сам себе... каждый раз он отмывал перчатки от крови, не зная, как очистить собственную душу от этой черноты.       Он слишком увлёкся этим. Тарталья давно переступил грань и погряз в ужасе, от которого не мог спрятаться. Он стал чудовищем, которому доставляют удовольствие страдания других. А когда-то Аякс ведь был обычным мальчиком со светлой улыбкой... прямо как у неё.       — Ты выглядишь очень мрачным... — он мог сравнить её голос со звучанием глазурных лилий. — Ты в порядке?       Люмин желала казаться равнодушной, желала быть сухой, но золотые глаза тогда горели искренним беспокойством, а женская рука касалась его запястья. Он посмотрел на неё, словно впервые увидел... Путешественница была всё такой же прекрасной, но при этом что-то в ней изменилось. Или изменилось в нём. Внутренний голос шептал, умолял дотронуться до нежной шеи, а затем сжать её, вслушиваясь в хруст позвонков. Но Чайлд не мог, не мог даже при всём великом желании. У него было ровно пятьдесят три возможности, чтобы убить её. Она снова наивна рядом с ним, и оттого её убийство не вызовет каких-либо трудностей.       Но опять же Аякс не мог. Не мог даже мысленно представить, как будет убивать её, — у него просто не получалось.       Рядом с ней было мучительно спокойно. Нежная улыбка, блеск глаз и эти длинные пальцы, которыми однажды она позволяла проводить себе по его коже, — Тарталья болел ею. Ему до безумия, почти до одержимости хотелось взять её хрупкое запястье, прикоснуться губами к этим самым пальцам и приложить девичью ладонь к собственной щеке. Аякс болен, болен ею — это диагноз, но впервые в жизни он рад этому.       — Ты, наверное, очень скучаешь по своей семье.       Изумление отпечатывается у него на лице первый раз за долгие вечера их совместных бесед. Скучал ли он? Невозможно как скучал. Аякс всё ещё трепетно читает каждое из писем, отправляя сухие строчки в ответ. Ему всегда казалось, что чем ближе он к своим родным, тем больше они в опасности. По крайней мере, именно так он и думал. А путешественница смотрела на него, и глаза излучали сожаление и понимание. Тарталья знал, что Люмин ищет своего брата в этом огромном мире. Она ищет свою семью и точно так же скучает по ней. И вновь в одно мгновение появилось это острое, почти болезненное желание дотронуться до этих тонких рук, до этих светлых локонов. Может быть, он уже давно сошёл с ума? А может, Люмин никогда не существовало? Предвестник поставил себе границу — не трогать её ни при каких обстоятельств, чтобы лишний раз не сорваться и не пытаться раззадорить внутренних монстров. Но Чайлд опять проиграл сам себе... ему просто нужно знать, что она настоящая, а не плод тех кошмаров, которые преследовали его в Бездне и во снах.       — Чайлд? — столь мелодичный голос доносится до его ушей.       Аякс не понял, когда взял её руку в свою и сплёл пальцы с ней воедино, будто они являлись давними возлюбленными. Безумец, который абсолютно не контролирует себя. На девичьих щеках впервые появляется румянец, а глаза горят новым взглядом. И он не мог понять, что она чувствует. Как Тарталья вообще может хоть что-то понимать в чужих чувств, если он и в своих толком не разбирается? Люмин совершенно наивна рядом с ним, совершенно расслаблена, совершенно... совершенная. Одно Аякс понял точно: он хочет, чтобы Люмин была с ним наивна. Он желает, чтобы она улыбалась рядом с ним, говорила искренне и не думала о каких-либо подвохах.

Ты влюбился, Аякс. И это диагноз.

      Тарталья никогда не любил, никогда не влюблялся и всегда пренебрегал чужими чувствами. Он использовал всех для достижения собственных целей и не брезгал идти на самые грязные поступки, ведь... его душа и без того чёрная, не так ли? Но не с ней, только не с ней, чёрт бы побрал. Люмин, казалось, была для него светом, к которому остатки его не осквернённой Бездной сущности тянулись. Она заменяла ему кислород, она... нет, Чайлд не может без неё, хотя многие годы клялся сам себе, что любовь — не для него. И вот она — чёртова любовь, которая душила его и лучше, и хуже отвратительного проклятия. Аякс клялся, что у него не будет слабостей, кроме собственных демонов, которые разрывали душу с каждым днём всё больше. Однако чувства к Люмин оказались страшнее. Они каким-то образом лечили ту часть его внутреннего мира, которая все годы была закрыта от внешнего воздействия. Но путешественница... Тарталья впустил её как-то случайно, а она не собиралась уходить.       — Тебе больно.       Она не задаёт вопрос — она утверждает. Аякс резко одёргивает собственную руку, слыша в её голосе откровенную жалость. И это его словно отрезвляет: Люмин не имеет никакого права его жалеть. Его никто не имеет права жалеть. Он в этом не нуждается! Жалость — самое мерзкое чувство из всех, что когда-либо существовали в этом мире. Золотые глаза смотрят с непониманием, а Тарталья только смеётся по-простому, по-своему и говорит что-то о том, что она не права и с ним всё абсолютно в порядке. А затем расплачивается за свой и её кофе; даёт официантке на чай сумму, которая втрое превышает стоимость заказа... и уходит. Уходит, оставляя её в непонимании и полном недоумении. Впрочем, Чайлд и не хотел ей объяснять, потому что боялся сам себя. Боялся того, что однажды может сорваться, а внутренние демоны пожелают, чтобы Аякс отомстил за тот проигрыш в Золотой Палате. Но он не хотел! Смех и горечь смешались воедино.       Было ли ему больно?.. Глаз Порчи делал свою работу исправно: помимо элемента Гидро, он мог использовать ещё и Электро, создавая смертельные реакции для своих соперников. Однако взамен каждый обладатель Глаза Порчи, как ни странно, платил по счетам: Глаз отравлял вовсе не физически, не тело... он отравлял разум. И Чайлд ощущал на себе действие этой силы. Иногда ему мерещились родные, иногда Царица лично наказывала его за невыполнение приказа, а иногда монстры внутри становились настоящими и бросались на него, словно на загнанную дичь. А Аякс ничего не мог поделать, не мог отказаться от могущества Электро и не мог отказаться от подарка Царицы, потому вынужден терпеть пытки разума каждый раз. Он медленно сходил с ума... впрочем, Предвестник не особо-то и сопротивлялся.       Он убивал, более не чувствуя того сладостного удовольствия от вида крови и вкуса собственной победы. Возникало ощущение, что Аякс в один миг потерял всю прелесть этого занятия... крики, мольбы — его не трогало ничего, в голове был только приказ Царицы, который Тарталья всегда выполнял идеально и без задержек. Но что-то было не так, определённо не так. Аякс почувствовал странное волнение, а после услышал знакомый голос, который сорвался на крик. И сердце пропустило удар.       — Чайлд... — эти глаза приобрели мутный жёлтый оттенок.       Что она здесь, чёрт возьми, делает?! Он ошарашенно смотрит на собственную руку и её грудь, в которой зияла кровавая дыра. Пальцы под перчатками всё ещё чувствуют Электро, с кожи стекает её кровь... Нет, это какое-то безумие! Но Аякс не обманывается, слыша слабый кашель с брызгами крови. Его губы дрожат, как осиновый лист, когда голубые глаза встречаются с угасающим блеском золотых. Предвестник отчаянно мотает головой, не веря в смерть своей возлюбленной. Где... где он находится? Они, наверное, сейчас должны сидеть вдвоём за столом на постоялом дворе «Ваншу», а Люмин жива... она жива.       — Прошу, не уходи, — сжимая женское тело в объятиях, произносит он. — Не исчезай.       Мертвенно-бледное лицо девушки не выражает никаких эмоций, на нём не играет той прекрасной улыбки, какую она скромно дарила ему. И впервые за долгие годы Аякс хочет выть, как в тот день, когда он упал в Бездну. Он прикасается к коже, не чувствуя той мягкости, которой обладает его Люмин. Тарталья рвано выдыхает, вновь всматриваясь в очертания лица, и совершенно не узнает его. Перед ним лежала другая особа, совсем-совсем не похожая на известного героя Ли Юэ. Аякс отходит от мёртвой женщины, вжимается в стену и смеётся очень громко от осознания того, что разум вновь предал его. Но в этот раз он благодарен ему. Потому что Люмин жива.       И вот он снова ловит снежинки, взбираясь по ветке, ведущей прямо к балкону одиннадцатого номера. Люмин всегда снимала именно эту комнату — и Аякс запомнил. Усевшись на перила, он видит открытую для проветривания дверь и спрашивает простое:       — Ты спишь?       — Чайлд? — она переворачивается на другой бок, глядя в окно балкона, смутно узнавая рыжие волосы. И в один момент в душе Предвестника разливается тепло от осознания того, что его Люмин жива. — Что-то случилось?       Она выходит в одной рубашке до колен на балкон и встречается с этими голубыми глазами взглядом, которые сегодня кажутся мрачнее, чем в последнее время. Аякс наконец-то выдыхает, отрываясь от перил, и прижимает разгорячённое тело к себе, позволяя зарыться в светлые и такие родные ему волосы. Люмин вздрагивает, но не отходит; наоборот, девушка обнимает его сильнее, вставая на цыпочки, и утыкается в шею. Тарталья сжимает её в объятьях крепче, кладя руки на талию, словно боится, что она растает как призрачное видение. Ему больно... ему очень больно, но ещё больнее ему было бы потерять её. Он нуждается в ней. Без неё он забыл, как дышать. Аякс чувствует, как что-то очень горячее и близкое разливается где-то внутри, а злоба, гнев, ненависть и жажда крови отступают куда-то очень далеко. На место им приходят нежность, забота и... чёртова любовь. Тарталья наконец-то позволил себе касаться её, позволил любить и позволил даже принимать жалость.       — Всё хорошо, — мягко улыбается Люмин, и Чайлд видит лёгкий румянец на щеках. — Всё уже хорошо.       Был ли это ещё один её козырь или нет — он не знал. Но она каким-то образом чувствовала его состояние и успокаивала. И Аякс верил ей с первого раза... верил, что всё хорошо. По крайней мере, с ней ему будет хорошо. Длинные пальцы трогают его лицо, а он снова берёт их в руку и теперь уже целует — нежно и особенно трепетно. Она притягивает его к себе и скромно прикасается губами к его собственным. Предвестник отвечает ей со всем пылом, жаром и чувствами, которые копились у него слишком долго, проводя руками по светлым прядям. Люмин еле дрожит у него в объятиях, и Аякс понимает, что холод на улице никуда не делся. Снимая с себя пальто, он накрывает им девушку, не желая, чтобы она простыла.       — Ты вернулся, — прошептала Люмин.       — Прости, — сказал Аякс, снова обнимая её и невесомо целуя в макушку.       — За что? — едва удивляется она.       — За всё, Люмин, за всё.       Девушка легко смеётся.       — Ну надо же... сам Одиннадцатый Предвестник из Фатуи просит у Почётного рыцаря Мондштадта прощения, — иронично произнесла Люмин. — Была бы здесь Паймон.       Он подхватывает её смех.       — Считай, что ты — исключение.       — Исключения ведь есть во всех правилах? — хитро спрашивает она.       — Можно и так сказать.       Всё-таки разбойник нашёл свою госпожу.

Падал снег.