После вокзала

Жизненная позиция Скарамуша менялась лишь дважды, когда в возрасте трёх лет после Нового Года он нашел неотправленное письмо Деду Морозу, и на третьем десятке, когда отдал последнюю сотку цыганам, чтобы хоть где-то послушать о будущем счастье и благополучии. Есть шаурму на вокзале теперь не казалось такой уж плохой идеей, а туалет за десять рублей плюс пятнадцать за право воспользоваться туалетной бумагой пробуждали желание сходить за угол. — Нет, дорогой, треугольника богатства не вижу. Линия сердца мутная, зато жизнь длинная будет! Только зря сто рублей потратил. Чайльд ему по статьям из интернета так за пятьдесят гадать сможет, открыл сайт «gadaem.hand.ru.» – и без проблем. А тут? Соврали бы хоть для приличия. Скарамуш был из тех людей, которым хотелось быть на вершине. Всегда быть первым, всегда ловить взгляды восхищения и зависти, говоря всему миру о превосходстве над каким-то жалкими людишками. Что ж, пока выходит плохо. Семья отвернулась, денег нет, жилья, собственно, тоже. Ну, окно конечно выход, но не вариант. В конце концов парень хотел быть на вершине социальной лестницы, а не лестницы к богу. В которого он резко уверовал, когда какой-то ребенок забыл шоколадку, которую еще даже не распечатал. Лежала она прямо на одном из сидений, на все том же вокзале. — Далеко ехать собрался? — Денег нет, платить нечем, — он оглядел девушку. Она была третьей за вечер. — Да ты! На себя бы посмотрел, похож на…! Да я даже существительных подобрать не могу! — Ну хоть не на... Впрочем, неважно. Чего тебе? — Я судьбу рассказываю! Хочешь? Ещё одна. Надо было раньше, цыгане украли последнюю надежду. И сто рублей. — Нет. — А если прошлое расскажу? Ну, для проверки? — Денег нет. — Шоколад. Давай за шоколад? Скарамуш задумался о смысле жизни. — Давай. Девушка мигом достала из большой сумки жуткие куриные головы, амулеты из камней, что продавались через дорогу, перья каких-то попугаев и ещё кучу вещей для костюма индейца. Она жгла свечи, смотрела в глаза, пытаясь там что-то найти, а когда собралась разрезать ладонь, дабы принести свою кровь в жертву тем самым обрубкам курицы, Скарамуш не выдержал: — Тебе так сильно нужен этот шоколад? — Вчера я украла огурец на рынке, а чьё-то чадо это заметило и кричало на всю улицу о краже. — Держи. Шоколад они ели пополам. — Я Мона, кстати. — Скарамуш. — Знаешь, а я на художника училась, — к чему-то начала она. — Хочешь, нарисую тебя? Правда бумаги нет, извиняй, но есть газетка, мне в нее камни завернули вчера. Перед тем как полиция их повязала, я тогда боялась, что и меня возьмут, ну... За причастность к действиям? Мало ли, вдруг… Скарамуш думал о том, какой это все бред, сознательно не говоря о кусочке шоколада, который остался на девичей щеке. — Сломала только каблук. А это моя последняя обувь! Мне же ещё два дня людям куриные головы показывать, пока подруга денег не привезет, там уж как-нибудь найду комнату. Меня! Меня! Лучшую художницу потока выкинули из общаги за курение! А ведь я даже запаха не переношу! Ну, все к лучшему, знаешь. А у Скарамуша "к лучшему" не было ничего. Денег ему как никто не давал, так никто и не собирался, даже в общепит по выходным работать не брали – кому он там нужен, когда банально даже улыбаться не умеет? — А ты что? Ну, почему на вокзале? — Долго рассказывать. — Как хочешь. А на кого учишься хоть? Хотя не отвечай, у тебя в рюкзаке сплошная нудность с законами и статьями. Помнишь, я про подругу говорила, ну, она мне ещё денег привезет. Она жилье со мной искать будет, хочешь с нами? Бог однозначно есть. — Правда там ещё человек будет, парень один, в педе учится. Бога нет. Ладно. Хорошо. Все равно больше вариантов нет, из плюсов только осенние каникулы, благодаря которым есть неделя, чтобы не думать о зачётах а заняться прочими делами. Жизненная позиция Скарамуша меняется третий раз, когда при входе в однокомнатную квартиру он чувствует запах жареной селёдки, никотина и дыма. Обои в розовый мелкий цветочек и ковер на стене уже не кажутся ужасом, наоборот, придают свою атмосферу, а тот самый парень из педа, танцующий под детские песни про хороводы, хлопушки и ёлки, просто есть. Нужно смириться. Не получается. Скарамуш идет работать по ночам мыть туалеты, чтобы оплатить комнату в общежитии с каким-то ботаником. Тихо, уже хорошо. Занудное чтение в слух о фотосинтезе, терпимо. Чайльд откровенно ржёт, а через месяц предлагает пожить у него. Жалко стало. Лучше терпеть носки по всем комнатам и нытье о том, как мало Люмин проводит с ним времени, чем запах жареной селёдки и фотосинтез. Гордость? Нахрен. Не нахрен. После очередной шутки про рабство и крепостничество, Скарамуш вспоминает Мону. Рисовать. Она умеет рисовать, он умеет думать. Первые заказы берут на вокзале. Люди любят карикатуры, времени на которые уходит немного, а денег взять можно. За пару часов неделя проживания в коммуналке на окраине, ещё пара часов – коммуналка в центре. Жить с Моной идеально, думает Скарамуш, подготавливая очередной доклад. Год проходит слишком быстро, Скарамуш кровью и потом вырывает красный диплом, устраивается на работу и добивается повышения. Окно как выход не пригодилось. Поддержка Моны пригождалась всегда. — Я буду приходить к тебе в гости, когда захочу. Почти год мы жили на моих рисунках, имею право. А ещё ты должен мне пачку бумаги. В новую квартиру они переезжают вместе. Девушка сразу тащит кота, грязного, с блохами, тощего и облезлого. Ну и что? Запах горелой яичницы по утрам тоже ничего не значит, лифчики на батареях перестали смущать ещё во времена проживания вчетвером, а истерики во время месячных были само собой разумеющимися. Он правда должен ей пачку бумаги, но дарит ей альбом и карандаш.