Экстра
10 октября 2021 г., 16:57
Уже давно наступил следующий день, когда парни ввалились домой, еле держась на ногах. Концерт как обычно прошел восхитительно, и помимо дикой усталости на душе «обворожительных мальчиков» было тепло и почти умиротворяюще.
– Все по койкам! – собравшись с силами скомандовал лидер, поддержав норовившего соскользнуть по стене Чонгука. – И… разошлись!
Все медленно пришли в движение после небольшой передышки и, еще раз обнявшись и поздравив рядом стоящего коллегу, разбрелись по комнатам.
***
Всю дорогу домой Юнги не мог найти себе места. Мелко перебирая тоненький браслетик, подаренный Хосоком на удачу, и потряхивая коленкой на заднем сидении минивэна, старший не сразу заметил нежный и внимательный взгляд Чимина в отражении зеркала заднего вида. В последние дни старший делал все, что так желало его сердце, вернее, делал не он. Юнги чувствовал присутствие в своей голове кого-то, кто был на его стороне, кого-то, кто не осуждал и не критиковал, с чем сам Мин справлялся на ура. Этот кто-то был словно ангелом-хранителем, перстом судьбы, рыбкой из сказки, которая чувствовала и читала Юнги и исполняла все без слов и каких-либо усилий. Это было странно, очень странно, но в то же время было в этом что-то утишающее, словно кто-то его, Мин Юнги, забитого собственными мыслями, гладил и легонько похлопывал по спине, вторя умиротворяющему потоку нужный слов. В какой-то момент, будучи за кулисами Юнги почувствовал, как снова становится хозяином своего тела, но прежнего страха уже не было. Была решимость, решимость быть с тем, кого любишь. И не просто быть, а сказать об этом и быть услышанным. Ведь они с парнями столько раз это делали - вкладывали в свои песни только самое важное и делали все, чтобы их не просто услышали, но и поняли и приняли... Чимин мягко улыбнулся и ободряюще кивнул, медленно наливаясь краской, которая скорее чувствовалась своим жаром в небольшом автомобиле, чем была видна глазу глубокой ночью. Юнги всегда с гордостью мог поделиться, но конечно не стал бы, любой историей в совместной жизни группы, что бы ни случилось, Юнги помнил все до последней подробности даже будучи в абсолютном беспамятстве от выпитого. Эта феноменальная способность часто выходила старшему боком, так как не все в подобных ситуациях хотелось бы помнить столь отчетливо, будто это было вчера. Но сейчас голова была пуста, только изредка в ней маячила легкая улыбка Чимина и пара слов, сорвавшихся с влажных алых губ: «Я тоже…» Эти слова крутились где-то на месте, где подразумевается наличие головного мозга, выписывая спирали, то становясь громче, то затихая. Подобный перелив, усиленный мелодичностью и высотой мальчишеского голоса младшего, был подобен надрывному саундтреку к самому романтичному моменту дорамы, когда губы главных героев в слоумо приближаются друг в другу, стремясь к долгожданному поцелую… По всему телу пробежала почти обжигающая волна, сконцентрировавшись где-то в районе живота. Юнги сглотнул и, глубоко выдохнув, прикрыл глаза. Чимин еще некоторое время продолжал смотреть на явно чем-то обеспокоенного старшего. Голова младшего медленно, но верно заполнялась чем-то воздушным и мягким. Это что-то росло и росло, оставляя только чувство легкого жжения на месте, которое совсем недавно терзал любимый человек. Они целовались… На этом слове только-только отступивший жар снова налил щеки алым. За окном проносился никогда не спящий город. Огни горящих окон и неоновых вывесок сливались в непрерывные пульсирующие линии кардиограммы этого большого живого организма. Почувствовав, как автомобиль остановился, мягко подав вперед, Юнги открыл глаза и посмотрел в зеркало. В нем отразился профиль тихонько посапывающего опустившего голову себе на грудь Чимина.***
В комнате было душно. План «зайти в комнату, броситься на кровать и стремительно заснуть», разработанный переутомленным телом, медленно пошел под откос. Духота и жара, принявшие измученное тело в свои загребущие лапы, диктовали свои условия, первым из которых было распахнуть окно и впустить спасительную прохладу глубокой ночи в четыре стены. Задержавшись у окна, наслаждаясь ночной прохладой, которая как рукой снимала сон с глаз, Юнги услышал тихий стук. Не успел старший что-либо ответить, как дверь медленно отварилась, и в проеме мелькнула розоватая взъерошенная макушка. Гость тенью прошмыгнул вовнутрь. Дверь с тихим скрипом вернулась на место, отделяя оставшихся в комнате двух парней от всего мира. – Еще не спишь? – прошептал Чимин и стал медленно подходить к так и замершему у окна Юнги. – Надеюсь, ты не против… Юнги ободряюще улыбнулся младшему, как бы приглашая, и опять повернулся к окну в поисках спасительного воздуха для жадно в нем нуждающихся легких. Легким движением две маленькие руки обвили старшего со спины вокруг талии и сцепились в замок. Юнги стоило неимоверных усилий сдерживать бешеное дыхание, которое передавалось в грудную клетку и норовило ее разорвать. – Поймал, – еле слышно пробормотал Чимин. – Давай постоим так немного… – Голос из-за спины, заглушенный объятием, дрожал, как и дрожало все тело Чимина, плотнее прижимающееся к практически окоченевшему от отсутствия нормального дыхания Юнги. Недолго думая, старший решил отпустить ситуацию, учитывая, что первый шаг уже был сделан, а бежать не то чтобы было некуда, бежать никуда и не хотелось. А хотелось совсем другого, хотелось его и хотелось до скрежета в мозгах и зубах… Юнги опустил руки на сомкнутые на его талии ладошки и с нежностью сжал их. За спиной почувствовалось шевеление и вздох, будто облегчения. Здесь не было правильной или неправильной реакции. Все текло само собой, как и на концерте, просто нужно было почувствовать этот поток и позволить ему нести тебя… Мин, не размыкая крепко державшие его руки, повернулся к Чимину. Тот, отлипнув от спины старшего, медленно поднял еле открывающиеся глаза. В них была вся нежность мира, в этих припухших, требующих сна и отдыха глазах, которые откровенно улыбались и будто заставляли все лицо тихо светиться изнутри. Светиться от неимоверного счастья. – Такой красивый… – скорее выдохнул, чем сказал Юнги и нежно провел ладонью по лицу любимого. – Такой любимый… На последнем слове Чимин немного резко уткнулся в грудь старшего, прижавшись крепче, а затем, подняв голову вверх, мимолетно прикоснулся губами к губам Юнги. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, немного глупо улыбаясь, и тонули или наоборот парили в окружающем их эфире. Они не поняли как, все так же крепко сжимая друг друга в объятиях, сменили вертикальное положение на горизонтальное. Стремительные и точные движения, освобождающие тела от неуместной одежды, сменялись тягуче долгими и пристальным взглядами, будто финальное проигрывание перед настоящим концертом. Слегка подрагивающие руки мимолётно касались разгоряченной кожи партнёра. Их тела были будто под напряжением, но каждый разряд заставлял сильнее желать следующего прикосновения. В комнате слышались лишь шорох одежды и сбивчивое дыхание, иногда срывающееся на сдавленный стон. - Хён... Чимин грациозно надавил на плечи Юнги, заставляя лечь на спину, и перекинул согнутую в колене ногу через оголенный как провод торс. Старший приподнялся на локте и другой рукой сжав розоватые волосы на затылке младшего притянул его к себе. Юнги что-то хотел произнести, то ли чтобы ознаменовать начало, то ли чтобы убедиться в обоюдности предстоящего серьезного шага в жизни каждого из них. Но слова застряли где-то на уровне подсознания, даже не дотянувшись до горла. Он вдохнул воздух, как перед долгим погружением, и впился в любимые губы. Чимин мгновения непонятной ему борьбы, которая для него ясно читалась на лице старшего, лишь чувствовал нестерпимое желание, причем не только свое, но не шевелился, давая Юнги возможность ещё раз все обдумать в первую очередь для себя. Почувствовав давление и горячие губы и язык, который сразу настойчиво начал исследовать новые охотно открывающиеся навстречу территории, Чимин потерял последнюю более менее разумную мысль, пытающуюся уцепиться за ускользающее осознание ситуации, и погрузился в омут, влекомый жаром тела любимого.***
В комнате было жарко. Но эта жара была приятной и какой-то... семейной. Она не душила и не опустошала голову, а окутывала словно дурман, даря не просто видимость, но конкретное присутствие настоящей искренней страсти между двумя безумно любящими друг друга людьми. Занавеска стыдливо покачивалась, будто добрый родитель, ставший свидетелем шалости любимых детей...
