о поисках Бога

Юнги заходит в комнату неслышно, словно уже не очень касается ступнями земли. Не говорит ничего, конечно, не спрашивает: уже выучил, что можно, наконец-то. Беззвучно идет в темноте маленькими, торопливыми шагами, заправским котом не задевая ни мебели, ни разбросанных по полу мелочей: вокруг Намджуна всегда происходит целая вселенная, переполненная до краев. Намджун спит беззаботно и трогательно, лежа на спине и раскинув руки в стороны, распахнутым добрым сердцем вверх, к самым звёздам. Юнги немного смотрит на него через темноту, прежде, чем юркнуть под бок, тяжелым холодным камнем лечь в теплое ласкучее море. Конечно, он себе в этом не нравится, но он обещал. Намджун, как ему и должно, просыпается, переворачивается на бок, обнимает крепко, целует напряженный лоб сонными мягкими губами, дает к себе прижаться, прислушивается чутко к торопливому мелкому дыханию, неровной очередью толкающемуся в шею. Ждёт. — Я опять, — совсем не сразу едва слышно выдыхает Юнги, хоть всё и очевидно для обоих. «Опять» случается с ним уже не так часто, как было раньше, но всё же случается, и Намджун осторожно открывает глаза, смотрит на измятую лохматую макушку, невесомо гладит по спине. — Тш, — ласково гудит он, обнимая крепче, — тшшш, я рядом. Я рядом, ничего не бойся. Юнги боится всё равно, и тихо ненавидит себя за то, что неспособен выполнить эту нехитрую просьбу. Он всё равно боится. Намджун накрывает его одеялом, надеясь хоть так подарить ощущение безопасности и тепла, но Юнги в такие моменты почти невозможно согреть, хоть обогреватель рядом с ним клади и включай на полную. — Давай, — предлагает Намджун после нескольких тягучих, маетных минут тишины, — я тебя всего на минуту отпущу, даже меньше минуты. Надену на тебя толстовку, штаны теплые, носки. Ты капюшон натянешь, чтобы спрятаться как следует. Хочешь? Юнги головой мотает, и только вцепляется сильнее, так, что Намджуну, признаться, больно — тонкие холодные пальцы-плавники короткими ноготками вжимаются в плечи, как в спасательный круг. — Ладно-ладно, только не бойся. Под футболку пойдёшь? Когда у Юнги «опять», ему нужна безопасность, и Намджун уже выучился прятать его под своей широкой футболкой за каких-то пару секунд: раз, два и готово. Юнги липнет к коже холодной рыбой, дробное его дыхание щекочет кожу под ключицами, и это было бы мило, если бы не было так печально. Ничего, вероятно, нового, но Намджун всё равно спрашивает: — Что такое? Юнги этот вопрос не любит, и потому что очевидно всё, и потому, что Намджуну от его ответов неизменно плохо, но он обещал. — Я, — шелестит он прошлогодними иссохшимися листьями, — люблю тебя бесконечно сильно, Джун. И замолкает, собирается с мыслями. Намджун — взрослый, бесконечно сильный, самый в мире смелый человек, мудрый как Господь Бог — знает прекрасно цену словам, умеет со словами обращаться с филигранной точностью, не ошибается в них никогда. — Мась? — осторожно подталкивает, напоминает, что всё выдержит, что нуждается в доверии, что обязательно поможет. И Юнги продолжает через силу: — Я люблю тебя так сильно, что делается страшно. И я всегда, Джун, всегда с тобой рядом счастлив. Даже когда плохо — счастлив. Мне с тобой всегда так хорошо. Даже сейчас, когда болит и страшно — мне хорошо. Это правда, Джуни. — Я знаю, мышь, я знаю это. — Просто я всё равно, — едва слышно продолжает храбрый крошечный Юнги, потому что он обещал это говорить каждый раз, — я хочу умереть. И не так, чтобы Намджун сомневался в том, что услышит именно это, и не так, чтобы это был первый раз, и не так, чтобы он сомневался в том, что Юнги ничего не сделает с собой, но всё равно жмурится крепко-крепко. Держать в руках самоубийцу — испытание для самых сильных духом. Намджуну по зубам, конечно. Но всё равно нелегко. Отговаривать нельзя. Выспрашивать, какого черта, убеждать в том, что всё уже хорошо, или, по крайней мере, будет — нельзя никак, Юнги от этого только закроется на все возможные замки, и отпирать их придётся очень, очень долго, мучительно тяжело. Намджун в словах просто мастер, поэтому он, выждав несколько секунд для того, чтобы голос не дрожал слишком сильно, спрашивает: — Как? Это больно, и ответа слышать не хочется, но Юнги сейчас в аду, и единственное его спасение — знать, что хотя бы Намджун принимает его таким, как есть — перепуганным и исковерканным. Юнги отвечать не хочет совсем, потому что знает прекрасно, как больно будет добродушному, хорошему, ласковому его сенбернару, вовсе такого не заслужившему, но за заботу, принятие, внимание и прощение он может отплатить только доверием, пусть оно даётся почти невыносимо трудно. Намджун считает, что разговоры хоть немного, но облегчают боль, а Юнги верит ему безоговорочно, как Богу. Поэтому говорит. Юнги говорит. — Несколько таблеток моего снотворного, чтобы отупеть, и шагнуть с крыши. Я всё время об этом думаю. Что эти несколько секунд, пока буду лететь — будет очень страшно, я даже, наверное, передумаю, но уже ничего не смогу изменить. Мне будет страшно, но потом уже будет никак. Всё время представляю, успею ли почувствовать боль, когда встречусь с асфальтом. Юнги никогда не говорит о таком в сослагательном наклонении, только в будущем времени. И всегда кривится от собственных слов, потому что звучит это отвратительно, жалко и как-то бесчестно, но раз Намджун просил говорить, он говорит. — Наверное, не почувствуешь. — Думаешь? — Не знаю, мась, — Намджун гладит по тощей спине через ткань собственной футболки, хватает пальцами ласково тонкую цыплячью шею, перебирает сухие лёгкие волосы, уже черные у корней, неаккуратно отросшие, и любит так сильно, что любовь эта не вмещается в сердце, уже давно не вмещается. — Я искал в интернете, но ничего про это не нашёл. Некому рассказать. — Там нет интернета, — жалко шутит Юнги, но, если уж на чистоту, это пугает его больше всего — невозможность сказать Намджуну, что он в порядке, что больше не болит. Молчат. Оба знают, что однажды он с крыши всё же полетит, широко раскинув руки, и в этот единственный свой полёт ему будет беспредельно страшно, но всё-таки сладостно хорошо. Однажды, целых несколько секунд, он будет совершенно свободен: от себя, своих страхов, звебавшей усталости, хронической боли в том особом месте в теле, что отвечает за легкость. И оба знают твердо — Намджун с облегчением, Юнги с сожалением — что произойдёт это очень, очень нескоро. — Я люблю тебя, — тише тихого выговаривает Юнги. — Я люблю тебя, — твёрдо отвечает Намджун и утягивает к себе на грудь, перевернувшись на спину. Юнги камнем на его груди лежит. — Мне с тобой бесконечно хорошо, — повторяет он свою самую важную правду. — Невозможно хорошо. — Но? — Просто всё остальное… этот мир мне совсем не нравится. Он пугает меня, Джуни. Пугает до мурашек. В чём-то я таком слепой, никак не могу видеть то, что видишь ты. Никакой мне, кроме твоей любви, не видится красоты. Если бы я тебе не верил, было бы проще. Но я верю, родной, я верю, что ты видишь, что она есть, эта красота. И мне жутко от того, что я никак не могу её рассмотреть. Вот ты мне рассказываешь, и я всё пытаюсь вообразить, как ты это видишь. Как много всего в твоём мире: рассветы, щенки, музыки, вкусная еда, картины, лягушки, листочки, люди, песни, города, одежки модные, фильмы, слова, разговоры, закаты, небо ночное… так всего много. — Ты. — И я, да. И я бы так хотел всё это увидеть, хоть раз. — Что ты видишь? Юнги опять умолкает, комочится, делается тяжелее, пока мучительно выбирает, как описать то, чем ему кажется мир. И каждое собственное слово кажется ему отвратительным. — Война. Грязь, лесные пожары. Несправедливость, деградация, ложь, обман, ценники на всём, до чего можно было бы дотянуться. Люди, не умеющие ни любить, ни сострадать. Я… Джун, я думаю, — наконец, говорит он о самом главном, — что никакого Бога нет. Вообще никакого. И от этого мне страшно. Намджун слушает храбро, стойко, уговаривает себя не спорить. И вдруг понимает, сердцем чувствует, что сейчас нужно сказать. То, что Юнги, возможно, сможет услышать. — Пошли. — Куда? — Пожалуйста, мышь, просто мне доверься. Я… я покажу тебе Бога. Юнги не хочет, он только начал отогреваться, но Намджун всегда прав, поэтому приходится встать, покинув самое надёжное свое убежище, одеться тепло, хотя за окнами август и жара не спадает даже ночью. Намджун только сует ноги в шлепки, и крепко берет за руку, сжимает в сильных пальцах хрупкую, как рыбий плавник, ладонь, и ведет на лестницу. — Считай ступеньки, — просит он, зная, что это немного Юнги отвлечёт. На крыше никого нет, хотя, в такую ночь, тут вполне могли бы проводить время настроенные на романтику ребята: Чимину, например, только дай волю, он бы из-под самого неба Тэхёна вообще не выпускал. Но на крыше безлюдно, и Намджун выдыхает с облегчением. Сейчас надо быть осторожным в не просто в каждом слове, но и в каждой мысли, чтобы не испортить всё, не подтолкнуть к плохим решениям. За руку он подводит Юнги к самому краю крыши, надёжно обнимает со спины, держит поперёк живота, и тот замирает, словно мышь и есть, даже дышать забывает: заветное сейчас слишком близко. — Смотри, — очень ласково просит Намджун в самое ухо, трогательное розовое ушко, увешанное сережками, и вытягивает вперёд руку, вперёд и вверх. — Просто смотри. — Смотрю, — врет Юнги, зажмурившись до звона в ушах. Намджун терпеливо ждёт, а потом просит снова: — Посмотри. Не бойся, я очень хорошо тебя держу. Если решишь прыгнуть — прыгнем вместе, и сможем всё начать заново. Юнги пугается, пугается по-настоящему, вцепляется в широкие запястья на своём животе, но глаза несмело открывает. — Смотрю. — И что видишь? — Желтые от городского света облака, — обстоятельно рассказывает Юнги. — Фонари внизу, фары машин. Скелет города впереди. — Хорошо, а что ты слышишь? — Слышу… машины, людей, музыку… в лавке внизу готовят лапшу, кто-то смеётся. Просто город, Джун. Обычный, кишащий людьми город. А ты? — А я, — тихо говорит Намджун, и его губы мягко касаются тонкой кожицы за ухом, — слышу твой голос, твой пульс, твое дыхание. Слышу музыку в голове, но я никогда её не запишу, потому что она может быть только здесь и сейчас. Музыка момента. Я знаю о войнах и несправедливости, Юнги, и это меня пугает, пугает каждый день. Но я слышу твой голос, и он превращается в музыку в моей голове. Мне тоже не нравится этот мир, мышь, он отвратителен, и люди отвратительны, почти все. Но я думаю, что Бог там, где ты хочешь его увидеть. Для меня — в маленьких крабиках и цветущем бансае, в шмотках и картинах, в голосе Тэхёна и смехе Хосока. Для тебя он тоже где-то есть. И, прежде, чем ты начнешь спорить, послушай, любовь моя: я знаю, что однажды ты шагнёшь с крыши. Я почти к этому готов. Но я так хочу, чтобы перед этим, хотя бы один раз, ты увидел Бога. Маленький Юнги стоит у края крыши, за полшага от исполнения заветной мечты, смотрит на желтушное, словно больное, небо огромного города, и вдруг задыхается какими-то новыми, незнакомыми слезами. Такими, что хочется отойти, и он пятится, спиной вжимаясь в широкую надежную грудь, скрывающую самое доброе в мире сердце, отходит от края на пару шагов, и закрывает глаза, сильно-сильно. Но слезы всё равно текут, и острая, душная резь раздирает изнутри маленькое его сердце, почти птичье. — Джуни? — Да, родной. — Можно… Можно, ты будешь моим Богом? И Намджун, угадавший, кажется, справившийся с невозможным, выдыхает уверенное: — Конечно, Юнги. Я буду твоим Богом, обещаю. Ты только держись. Держись за меня. И Юнги держится, изо всех сил. Когда-нибудь потом, через много лет, он, наверное, шагнёт с крыши, но до этого он дойдёт, держа своего Бога за руку. И умирать будет не так страшно. OWARI