На зачёркнутых мостах

Adele - Turning Tables

      Christina Perri - Jar of Hearts

я взбиваю подушку мычащим «ты», за горами, которым конца и края, в темноте всем телом твои черты как безумное зеркало повторяя. Бродский

      Гермиона стоит у раскрытого окна, вглядываясь в натянутое над городом выцветшее небо, ощущая, как сердце барахтается в груди опущенным в жидкость насекомым. Жалким и незначительным. Смятая записка прожигает ладонь, и она почти чувствует, как написанные его красивым аристократичным почерком буквы отпечатываются на ладони татуировкой.       Сегодня в полночь. Гостиница «Астория».       Она почти давится этой иронией, вставшей поперёк горла.       Вряд ли бы он проигнорировал возможность напомнить о положении вещей и поставить её на место.       В этом был весь Драко Малфой. Такой, как он есть. Ничего не поменялось с их общего детства, всё ещё живущего в голове вспышками обрывистых воспоминаний. Усталый вздох вырывается из её груди. Милая парочка за окном идёт рука под руку под одним зонтом, пока хлесткие плети дождя падают на них с неба. Осень всегда была её любимым временем года. Сейчас она ассоциируется только с началом конца и полным увяданием. Увяданием её жизни, конечно. Когда-то до неё наконец дошло, что всё началось осенью. Именно первым сентябрьским днем, в тот момент, когда её детский взгляд в первый раз коснулся его платиновой макушки в Хогвартс-экспрессе, быстро несущем её в новую жизнь.       Наверное, детский мозг, вдохновлённый воплощением всех прочитанных сказок в реальности, одновременно решил поверить в существование принцев, катастрофически ошибаясь. Потому что как бы ей ни хотелось верить в обратное, их не существовало. По крайней мере, выбранный маленьким сердцем принц не был её. И никогда не будет, о чём ей красочно напоминала и реальность, и он сам.       Малфоя можно обвинить в чём угодно, но не в отсутствии честности. Он всегда был честен с ней, как летящая в висок пуля, которой не избежать. Как делящийся неутешительным диагнозом врач.       «Грейнджер, мне нечего тебе дать».       Эту фразу она зазубрила, как когда-то зубрила магические учебники. Выгравировала в голове эпиграфом своей жизни. Он никогда ничего не сможет тебе дать. Но это почему-то её не остановило.       Когда он выпалил эту фразу в министерском лифте больше года назад честным предупреждением, давая выбор, приближаясь так близко, что свежий запах парфюма пробирался в самые лёгкие, впитываясь каждой альвеолой, она замерла.       Его тёплая ладонь касалась оголённого локтя, и очертание кольца на безымянном пальце больно обжигало кожу. Наверное, это должно было её отрезвить вместе с брошенными словами. Помочь сделать правильный выбор. Но он был так близко. Дышал с ней одним воздухом (она думала, этого никогда не случится, потому что жизнь всегда разводила их по разные стороны моста, обрушивая его ровно посередине, чтобы у неё не было возможности его пересечь). Так мягко и одновременно властно касался хрупкого плеча, что выбор, который, казалось, у неё был, исчез, как в лёгких исчез воздух, когда она, встав на цыпочки, потянулась к его губам. По иронии судьбы это случилось первым сентябрьским днем, как и их первая встреча в Хогвартсе, что уже должно было стать говорящим знаком. Только сердце в груди билось так бешено, качая кровь по телу, что она не могла расслышать предупредительный шёпот.       «Это станет началом конца».       В тот момент её влюбленность в Драко Малфоя насчитывала около пятнадцати лет. Всем бы иметь такую выживаемость, как у этой чёртовой влюблённости. Она пережила его нападки, вбирая в себя чёрные прожилки ненависти (только глупец не знает, что это было второй стороной медали), годы войны, в течение которых что-то внутри её грудной клетки ныло, почти заставляя вспороть себя ножом; и несколько лет их невстреч, почти дающих ей шанс, пока он не появился на пороге её кабинета около двух лет назад — уставший, немного потрёпанный жизнью, но все ещё несломленный. Ах да, уже как года четыре женатый.       К тому моменту она, до этого жадно читающая сводку газет, не следила за ним уже несколько лет, убедившись, что его разрушенная после войны жизнь начала налаживаться, заново строясь кирпичик за кирпичиком. В статье, которую она прочитала последней, он, одетый в безупречный костюм, стоял рядом с мягко улыбающейся в камеру Асторией, окутанной дымкой струящегося вниз свадебного платья. И это наконец подтолкнуло её снова попробовать что-то со всегда ждущим её Роном.       Когда Малфой замер у порога её кабинета, удивлённый фактом встречи с ней не меньше её самой, они успели отпраздновать первую годовщину их отношений. Первую и последнюю, к большому сожалению. Хотя она вряд ли когда-то сожалела об этом искренне. Они с Роном не подходили друг к другу, как детали разного пазла. Рано или поздно она бы устала игнорировать выпирающую несостыковку, проходясь по ней кончиками пальцев в попытке надавить и поставить на место. Просто это случилось раньше, не дав ей времени вступить в брак и родить несколько рыжих сыновей, чего так сильно ожидала от неё Молли, сразу же приняв её в семью и заклеймив своей дочерью. Сейчас у неё не было ни семьи, ни матери (ничего, кроме него), но она как-то научилась мириться с этим.       Прошлое настигло её со спины, оглушив точным ударом, а стена, которую она выстраивала между собой и своими чувствами, рухнула карточным домиком, не оставляя ей ничего, кроме принятия и горчащего на языке сожаления.       Ей хватило всего лишь одного взгляда, чтобы понять, что ничего не прошло.       Процесс полного саморазрушения запустился по новой.       Трудно сказать, когда именно это началось.       Им пришлось работать вместе над одним проектом около месяца, что чувствовалось, как зашитый под кожей Ад. Она превращалась в натянутую струну в его присутствии, отчего держать оборону становилось всё тяжелее. Наверное, всё было написано на её лице. Он часто говорил, что она, в отличие от холодных аристократок, запертых под крепкими замками правил, была открытой книгой. В какой-то момент в нём взыграло любопытство. Так по утрам читают газету, чтобы занять время. Просто между делом. Из привычки. Ему просто стало скучно, а она оказалась под рукой, не сумев совладать со своими чувствами. Возможно, если бы они не работали в одном здании, на её месте оказался бы кто-то другой. Какая-нибудь миловидная ассистентка, готовящая ему по утрам кофе без сахара и молока, как он любит. Или коллега, занявшая соседний кабинет. Это всегда мог быть кто-то ещё. То, что на этом месте оказалась она, было чистой случайностью. Просто ей не повезло (иногда она думает, что повезло слишком сильно и она не заслуживает проведенного вместе времени).       Это просто случилось. Процесс, который было невозможно остановить. Она так часто ошибалась, выбирая не себя, что превратилась в его тень. С каждой встречей стирала себя ластиком. Она даже перевелась в другой отдел, чтобы больше не пересекаться с ним, когда действительно решила поставить точку, на что он лишь снисходительно улыбнулся.       — Посмотрим, сколько ты продержишься без меня, Грейнджер, — протянул он тогда, как будто она была наркоманкой на последней стадии зависимости.       Её хватило на месяц.       Месяц полной ломки и прогорклого отчаяния, оседающего на легких. Прежде, чем она вновь постучалась в его дверь, забывая о гордости. И он принял. Молча. Не осуждая и не расспрашивая. Смазано поцеловал в губы после того, как дал зайти в кабинет, прошептав: «Я знал, что ты вернёшься». Будто они снова вернулись к той же рутине. Словно привычную ему утреннюю газету вновь начали выпускать, и он успел соскучиться по спрятанным в ней рубрикам и строчкам.       Он прошептал ей это после секса.       — Знаешь, Грейнджер, я даже соскучился.       Слова, которые нападали на неё, терзая сердце. В моменты особенно яркого отчаяния крутились у нее в голове.       Он соскучился. Соскучился.       Так прикармливают бездомных животных, мягко поглаживая несколько раз, чтобы поддержать в них немного тепла. Чтобы они окончательно не погибли от голода и холода. Обрывистые подачки. Обманчивые и ранящие. Те всё равно остаются жить на улице. Брошенные и никому не нужные. И едва ли легче от этого проблеска заботы и нежности.       Она слышит, как ключ попадает в замочную скважину. Как жалобно скрипит дверь (так же жалобно в груди скрипит её сердце). Как звук его шагов отскакивает от стен, отзываясь в теле эхом.       Его лицо показывается в отражении окна, руки властно ложатся на талию, обводя eё ребра большими пальцами, а губы опускаются на её затылок клеймом, когда он одной рукой собирает её распущенные волосы, перебрасывая их на узкое плечо.       — Ты пришла, — шепчет он. И в его голосе нет удивления. Он знает, что она придёт. Всегда приходит. Это просто пущенный вместо приветствия факт. Знакомый и выученный ими сценарий. Сейчас он развернёт её к себе и поцелует. Потянет за пояс халата, позволяя шёлку упасть на пол, обнажая тело, и она потеряет ещё один кусочек себя. В очередной раз.       — Ты опоздал, — отвечает без упрёка. Потому что каждый из них знает, что она была готова ждать его столько, сколько потребуется.       — Были неотложные дела.       Горькая улыбка разъедает губы.       Она никогда не попадала в список его неотложных дел. Была написанным карандашом пунктом, который всегда можно было стереть.       — Но сейчас я здесь, с тобой, — добавляет, оставляя на шее обжигающий поцелуй, и всё остальное резко теряет смысл.       Он ведёт её к кровати в полутьме, помогающей в голове дорисовать нужные детали. В этом полумраке легко представить, что они находятся в их общей квартире. Что именно она выбирала цвет этих простыней и абсолютно нейтральных обоев. Что это была одна из многих ночей, которых будет ещё много. Которые не нужно будет выторговывать у судьбы, как нищенка на промозглой улице выторговывает монеты. Подайте.       Эта мысль неприятно царапает мозг, пока он не заставляет её лечь на кровать, укрывая шёлком касаний и поцелуев. Она ощущает кожей жар его тела, прикрывает веки, выключая весь окружающий мир, и забывается, будто его близость действительно была наркотиком, помогающим избавиться от острой реальности.       Его руки и губы повсюду. Обручальное кольцо нагревается её теплом (он никогда его не снимал), и его холод больше не напоминает о себе, позволяя забыться. Тело отзывается с предательским повиновением. Пальцы сами собой тянутся к его волосам. Он стонет, когда она оттягивает его пряди, после обхватывая ладонями его острые скулы. Заставляет себя открыть глаза, чтобы смотреть, смотреть, смотреть. Собирать в копилку его образ. Как похожая на трещинку морщинка прорезает его лоб. Как в темноте горят его глаза, похожие на расплавленное серебро. Как подпрыгивает кадык, когда он жадно сглатывает.       Его пальцы спускаются к нижнему белью, и он проводит по влажной ткани, вырывая из губ жалобный стон.       — Мне даже ничего не нужно с тобой делать. Ты готова для меня всегда, — и правдивость и жестокость этой фразы почти заставляет ее расплакаться.       Чувство наполненности оглушает, когда он входит в неё, заставляя чувствовать единственную близость, которая была ей доступна. Её руки жадно тянутся к нему, прижимают к себе в попытке быть ещё ближе. Он что-то шепчет, ускоряя темп, но она боится вслушиваться в эти слова, похожие на нагретые камни, которые сразу остынут, стоит солнцу сесть.       Такая податливая.       Такая тёплая.       Готовая для меня.       Моя.       Тихие фразы, вымоченные в сиропе удовольствия, в которые было легко поверить. Которым нельзя было доверять. Только вдыхать, как свежий воздух, на секунду задерживая в лёгких, и сразу же выдыхать, чтобы не обманываться. Чтобы не ранить себя ещё больше.       Он кончает в неё, зная, что ради него она пользуется контрацептивами. Когда мышцы живота расслабляются, она чувствует себя самой счастливой и самой несчастной на свете. Наполненной до краёв и абсолютно пустой. Выжатой, как губка, которой протирают грязные столы в пабе.       Он оставляет её лежать на влажных простынях, смазанно целуя в лоб, чтобы вернуться.       К другой.       Говорит на прощание: «Грейнджер, мне было хорошо с тобой».       И эта фраза, словно маленький пластырь, не перекрывающий сквозную дыру в груди. Как капля йода на глубокие бередящие спину раны.       Но она собирает эти крошки со стола, умирая от голода, и делает вид, что наелась.       Делает вид, что совсем не больно.       Даже улыбается на прощание.       Когда внутри безбожно саднит.

***

      Когда самостоятельно запираешь себя в клетку, легко поверить, что у тебя нет выхода. На самом деле, он есть всегда. И даже невзаимные чувства не являются приговором.       Она узнаёт о существовании специального зелья, случайно наткнувшись на статью в газете о выживших после ханахаки. Гермиона часто задавалась вопросом, почему её минула эта участь, представляя свои чувства, как разрывающие кожу цветки. В отличие от прошлых разработок, зелье не лишало чувств полностью, даже не стирало воспоминания об объекте воздыхания, а просто вырывало невзаимную влюбленность с корнем. У переживших болезнь всё ещё оставался шанс взаимно влюбиться в уже другого человека и жить полной жизнью после полного исцеления. С тех пор, как она прочитала статью, Гермиона часто к ней мысленно возвращалась. Даже вырезала, храня дома среди стопок документов.       Обрывок интервью доктора Вернера, разработавшего зелье, с девушкой, пережившей болезнь, время от времени всплывал в её голове в самые отчаянные моменты. Когда она чувствовала себя напичканной чувствами пиньятой, которую он до хруста костей избивал своим равнодушием.       — Мисс Смит, что вы чувствуете сейчас? — Было впечатано в пожелтевшую бумагу.       — Освобождение. Есть любовь, которая вынуждает сердце гнить. Просто прорастает в организме безжалостным сорняком. В ней нет ничего светлого.       — Вы не хотите влюбиться вновь?       — Я надеюсь, что нет.       И Гермиона ничто не понимала в этой жизни так сильно, как это «надеюсь».

***

      Когда первый снег за окном падает с неба крупинками соли, она видит его вместе с Асторией на вечере в Министерстве. Он властно обнимает её за талию, обращается, как с хрустальной вазой, и демонстрирует коллегам, как выигранный в жизни приз. В какой-то момент очередь доходит до неё, и Гермионе кажется, что соль попадает в каждую невидимую грудную рану.       — Надеюсь, ты помнишь Грейнджер, — тянет он, кивая на Гермиону, и Астория вежливо протягивает ей скованную перчаткой руку. Когда её пальцы касаются шёлка, Гермиона может думать только о том, что Драко едва задерживает на ней взгляд, как на предмете интерьера.       Вечер оставляет на ней невидимые отпечатки, похожие на следы от оспы, каждый раз, когда она замечает, что он на неё не смотрит.       Гермиона в очередной раз наливает себе пунш, стараясь забыться в алкоголе, когда слышит стук чужих каблуков за своей спиной и чувствует сладкий запах уже запомнившихся дорогих духов.       — Он безалкогольный? — спрашивает Астория, мягко улыбаясь накрашенными губами, когда Гермиона оборачивается на негнущихся ногах. Изумрудное платье на бретельках струится вниз. Светлые волосы собраны в изящную прическу с заколкой, инкрустированной камнями, переливающимися в свете; наверняка та принадлежала к реликвиям Малфоев. Астория красива и женственна. Как нефрит в серебряной оправе. И от этого больно почти физически.       «Он безалкогольный?» — разносится эхом у неё в голове.       Ей хочется ответить, что он стопроцентный спирт, выжигающий глотку и разъедающий желудок так, что можно умереть от смертельной дозы. Вызывающий полное привыкание. Настолько сильное, что трясутся руки и раскалывается голова, пока не сделаешь хотя бы глоток.       Но Астория спрашивает её о пунше.       — В нём немного амаретто. Тебе налить?       Она категорично качает головой.       Через месяц, спустя ещё несколько их обрывистых встреч с Малфоем, Гермиона прочитает о причинах её категоричности, чувствуя разъедающую глотку тошноту.       Напечатанная в "Пророке" колдография, на которой он, стоя позади уже давно не Гринграсс (мысленно, чтобы справиться с муками совести, она всё ещё называла её так), мягко касается её уже немного округлого живота, отпечатывается на внутренней стороне век.

***

      Гермиона сидит в приёмной, не отрывая взгляда от двери кабинета с изящно выгравированной подписью «Доктор Франсис Вернер» на протяжении получаса, пока его ассистентка, хрупкая китаянка, с небольшим акцентом не называет её фамилию в третий раз.       Сердце, чувствуя подвох, яростно колотится в её груди, когда она переступает порог кабинета.       «Есть любовь, которая вынуждает сердце гнить. В ней нет ничего светлого», — повторяет она у себя в голове, мечтая, чтобы эти слова перечеркнули дорогу назад. Уничтожили прошедшие десятилетия, испещрённые этой влюбленностью.       Она так срослась с этим чувством, что больше не представляла себя без него.       Наверное, пришла пора с собой познакомиться.

***

      Звук прибывшего лифта разносится по холлу. Гермиона заходит внутрь, цепляя к губам холодную ухмылку, кивая коллегам, больше не задерживая на нём взгляд.       Чужие (на этот раз действительно чужие) пальцы касаются её локтя, обжигая холодом серебра, и это физическое ощущение единственное, что она чувствует.       — Нам нужно поговорить, — слышит, когда он наклоняется, стараясь прошептать как можно тише.       Гермиона сбрасывает его руку, выходя на нужном ей этаже, ощущая на затылке чужой настойчивый взгляд.       И ничего не чувствует.       Он выходит вслед за ней. Зовёт по имени. Пытается достучаться. Бросает в спину:       — Я не знал, как тебе сказать.       В коридоре никого, и это, наверное, единственная причина, по которой он заговорил с ней в открытую. Это больше не ранит. Только забавляет.       Она оборачивается к нему. Обводит взглядом. Всё. Его утончённые аристократичные черты лица. Подтянутую фигуру. Дорогую одежду. Цепляется глазами за подаренные ею же на Рождество запонки, которые он почему-то решил надеть. Они сильно выбивались из общего образа и совершенно не подходили.       Что ж, у неё был неплохой вкус на мужчин, но отвратительный на вещи. Вряд ли бы она прижилась в его аристократичной семье.       — В футляре они смотрелись лучше, — отвечает она, кивая на его запястье.       Наверное, как и их отношения в её голове.       Есть вещи, которые лучше смотрятся на витрине. В ярком воображении. С реальностью же совершенно не сочетаются.       Есть мосты, через которые не нужно переходить.       Теперь она знает.