Причина моей слабости

Вилле… Вилле, Вилле, Вилле. Я готов кричать на весь мир о том, как люблю его, но самому ему никогда этого не скажу. Нет, скажу, но не сейчас, а однажды, когда мы будем уже совсем взрослые, серьёзные дяденьки, тихим утром я скажу ему эти три слова. Не потому что я его не люблю сейчас, а потому что мне кажется это надо услышать в определённый момент своей жизни. Ни раньше, и ни позже. Я люблю всё в нём. Его идеальный почерк. Мы часто занимаемся вместе в библиотеке, потому что в его комнате на двоих нам места не хватает, и я минутами могу просто сидеть и наблюдать за тем, как аккуратно он выводит букву за буквой. Казалось бы, куда медленней, чем я, но в итоге успевает написать намного больше. Он поднимает на меня глаза и напоминает не отвлекаться, а то он не станет провожать меня до остановки, и это действует получше толчка под задницу. Его детская неряшливость. Не помню такого раза, когда я заходил в его комнату и не видел груды одежды, скинутой на кресле, ожидавшей, пока не появится какая-нибудь фея крёстная и разложит её всю по местам. Его неожиданная любовь к кренделькам с апельсиновой цедрой. Их печёт моя мама, и, когда он попробовал те, что я взял с собой на школьный обед, они ему, казалось, нравились теперь побольше меня. Его хриплый голос по утрам. Вильгельму вообще надо много времени, чтобы полностью проснуться, куда больше, чем остальным людям. Поэтому на первом уроке он никогда ничего не отвечает, а только, откинувшись на спинку стула, пытается толком вырваться из царства Морфея, переодически кивая на реплики учителя, чтобы создать видимость его вовлеченности. А если нам удаётся встретиться до урока, то его хрипловатый тихий голос заставляет моё сердце пропустить пару ударов. Его привычка целовать в нос. Когда мы гуляем — проверить что я не сильно замёрз. В тихом уголке в школе — чтобы напомнить, как соскучился по мне. В своей комнате — чтобы я поцеловал его в ответ. Он не любит, когда его обнимают. Но позволяет это делать мне. Я прижимаю его к себе крепко-крепко, но не потому что боюсь, что он меня оттолкнёт, а потому что хочу почувствовать его каждой клеточкой своего тела. До невозможности хочу. И когда-нибудь это произойдёт. Мы часто гуляем вдоль берега озера, болтая ни о чём. Чаще всего мы спорим о каких-то незначительных вещах, начиная с «сникерс или твикс», заканчивая сравнением наших любимых мест в Швеции. Иногда строим глупые планы на будущее, хотя знаем, что скорее всего они будут неосуществимы. Мой телефон трижды блюмкнул, я нехотя открыл глаза, оставив свои раздумия на потом, приподнялся на локтях и разблокировал его. «Симон» «Я умираю» «Со скуки» Я улыбнулся краешком рта. Он поселился в моих мыслях, он поселился в моей жизни... «Мне приехать?» Но Вильгельм приехал ко мне сам. Он начал пользоваться общественным транспортом ради меня, научился ориентироваться в моём городке и однажды даже предложил зайти в незнакомую мне кофейню, потому что вычитал, что там делают чудесное тыквенное латте. Но по городу гулять не слишком безопасно, поэтому сегодня — как и в большинство дней — мы вышли за его пределы и шли по направлению к старой базе отдыха. Вилле рассказывал что-то про греблю, а я держал его за руку и делал вид, что мне безумно интересно; изредка поднимал на парня глаза и кивал, а сам просто думал о том насколько мне с ним спокойно. Я не жду никакого подвоха, не волнуюсь о том, что мы можем не успеть вернуться до темноты, знаю, что если начну мёрзнуть, то Вилле отдаст мне и свою шапку, и шарф, и душу. Вдруг парень остановился и встал лицом ко мне. Мы были посреди широкой дороги, засыпанной жёлтыми сухими листьями, по обе стороны от нас простирались огромные поля местных фермеров, а вдали уже виднелась та база отдыха, где можно было бы в спокойствии, без лишних глаз посидеть в кафетерии. — Симон? — Да? Он склонил голову на бок. — Ты меня слушаешь? — Да? — чуть неуверенно повторил я и взглянул на парня. Он снисходительно улыбнулся, будто я непослушный ребенок или вредный школьник на уроке. Никому бы не позволил так на меня смотреть. Кроме него. Для него я могу быть хоть школьником, хоть ребенком, хоть горничной его замка. От последней мысли мне стало, смешно, потом стыдно, потом снова смешно и я не сдержал улыбку. — Смешно тебе? Ты всё это время меня не слушал. Я заулыбался ещё шире. — Прости. Я слушал. Сначала. А потом ты начал говорить непонятными словами, я потерял нить повествования и просто думал... — О чём? «О том как люблю тебя, чёрт возьми». Я чуть не завыл от желания это произнести и, чтобы не совершить необдуманности, просто сделал два шага к парню, привстал на носочки, притянул его к себе, удобно придерживая за воротник его пальто, и поцеловал. Нежно и долго — настолько долго, что он отстранился сам и удивлённо вздёрнул бровь. Я облизнул губы и немного стушевался от этого неожиданного проявления чувств, но это сработало: моё сознание прояснилось, я поправил воротник Вильгельма, который теперь был немного смят и проговорил: — Я думал о горячем шоколаде, который ты мне купишь в кафетерии, — и чуть обвинительно добавил: — Если мы до него вообще дойдём. Только что могла случиться ошибка. Не то что бы это стало бы катастрофой, но мне пришлось буквально заткнуть себе рот, чтобы сдержаться. Когда-нибудь я ему это скажу. И... возможно даже очень скоро.