Ночь не бывает теплой

      Тэхён на мгновение прикрывает глаза, наслаждаясь порывом сухого летнего ветра, что ласкает лицо, вздымает хлопковую рубашку, позволяет наблюдать, как длинные ресницы напротив подрагивают. В это мгновение мнимого спокойствия стоило бы подумать о многом. Например о том, как дальше тащить бремя своего существования, ведь сердце с самого утра заходилось от липкого предчувствия неизбежного, а горло сдавливало с каждой попыткой вобрать в легкие побольше воздуха.       Но именно сейчас дышать стало легче, когда редкие порывы августовского ветра скользят тонкими иглами под кожу к хрупкому сердцу, не делать жадные глотки воздуха — запредельно неправильно. И Тэхён повинуется, раздувая ноздри, вдыхает до тех пор, пока внутри не начнёт болезненно жечь, прямо как в карамельных глазах от подступающих слёз. Чонгук возле, кажется, задыхается, с ребяческой радостью, указывая пальцем в небо, не переставая кончиком языка пробегаться по нижней губе. Он кажется ребёнком, никем не осквернённым, ведь допускать даже мысль о чём-то сомнительном в его сторону карается смертной казнью и палачём будет не  только сам Тэхён, но и парень Чона — Намджун. И пусть чонгуковы руки залиты чернилами, а на выточенном лице проколы, он остается самым что нинаесть божеством, в чью сторону даже Тэхен боится сделать неправильный вдох или прикосновение. Боится обжечь своим уродливым существованием. Он не смотрит на мерцающую точку, на которую так воодушевленно указывает младший, его взгляд уже давно принадлежит только Чонгуку, лежащему так неподходяще близко, настолько, что тот наверняка слышит его гулкое сердцебиение, настолько, что боится всё-таки поцеловать. Привозить его сюда было ошибкой, точкой невозврата, от которой не убежать назад, а уйти вперед покажется бессмысленным. Тэхён это понимал, убеждается и теперь, но разве мог последние минуты своего бытия не провести с Чонгуком, который своими же руками и отбирет то, что по праву принадлежит Киму? Поэтому сильнее закусывает истерзанную губу, уже наперёд зная, что это воскресенье последнее, когда на его губах будет улыбка, когда переплетет свои холодные пальцы с вечно горячими Чонгука, когда услышит, что тот уезжает, но уже не попросит вернуться. — Чонгук. — Да?       Я люблю тебя. — Пора возвращаться, уже поздно. Чонгук медленно моргает, начиная планомерно задыхаться, сердито сводит брови, точно ребенок. Ведь именно так называл его Тэхен? Тогда он побудет им еще немного. Слабо толкает не особо сопротивляющегося Кима и тот, как обессиленная кукла падает обратно на сырую землю, а Чонгук про себя клянется, что это точно последние минуты, проведённые с ним, потому что позволять себе больше опасно не только для разбитого сердца, но и для педантичного Намджуна, по плану которого, он сейчас должен не валятся на твердой земле, пачкая доселе белоснежную рубашку, а собирать чемоданы в прекрасное далеко, где им с Тэхеном держатся за руки уж точно несужденно. И возвращаться в место, которое все зовут домом, Чонгуку хочется меньше всего. Как бы Намджун не пытался впитать в каждый уголок их дома уют, нежность, любовь, Чонгук чувствует один лишь холод. Дело не в Намджуне, нет, он правда самый хороший человек, которого можно было встретить и тем более влюбить в себя, но везде присущее «но» непреклонно и в случае Чонгука оно с размером с земной шар. Потому что Намджун не Тэхен, и никогда не займет его место в сердце. — Тэ, — ответно мыча. Тэхен клянется, что собственное имя звучит молитвой с его губ. — Ты это видел?! Звезды правда падают, ты успел загадать желание?       Загадай нам счастливую жизнь в другом мире, давай хотя бы там будем счастливы Чонгук улыбается, а внутри воет раненым зверем и видимо он прирожденный актер, раз Тэхён верит пыли, которую тот, несправедливо, бросает ему в глаза. Тэхён заслуживает только правды, а везде присущее «но» непреклонно и Чонгуку правда жаль. Тэхён в свою очередь наконец переводит потухший взор на горящие звезды. Кажется, что по щекам наперегонки бегут слезы. — Желание? — Молчание — знак согласия, верно? Или у Чонгука не остается сил на ответ. Голос, сам Тэхен было единственной опорой, но, кажется, и она начинает рассыпаться на мелкие крупицы. — Я хочу, чтобы ты остался со мной, Чонгук. Кому от этого легче? Точно не Тэхёну, неотрывно смотрящему на бесконечное небо, такое же необъятное, как его боль. В детстве он мечтал стать космонавтом, но мечту вырвали из грудины вечно усталые взрослые, такие, как тот мужчина средних лет в медицинском халате, диагностировавший астму. Ему хотелось быть поближе к звездам, сейчас — на месте них. Чонгука он оберегал, но тот безвозвратно уезжает, не оставляя Киму ни шанса. Будь он звездой, был бы всегда и везде, хоть и за четыре световых года. — Ты же знаешь, это невозможно. Тогда почему ты тоже плачешь? Ветер уже совсем не теплый, Тэхён дрожит. — Прости.– Чонгук размыкает бледные губы, для вечно недостающей уверенности, старательно прочищает горло, что, впрочем, не помогает, голос все равно дрожит еще сильнее сердца. Он благодарен Тэхену за то, что тот не прожигает в нем дыру, не смотрит самым любящим взглядом, дает слезам стекать по впалым щекам, а пальцам сжиматься до побеления костяшек. — Почему ты извиняешься? Даже самый тихий шепот сейчас кажется невыносимо громким. — Мне надо уйти, прошу закрой глаза, Тэхён. Просто любить никогда не будет достаточно и оба из них с этим согласятся.