The Wolf and Lilac

Уже перевалило за полночь. Тусклый свет едва ли освещает богато убранные покои, теряясь слабыми бликами на начищенном лезвии серебряного меча. Хонджун хмурится, придирчиво оглядывая сталь на предмет изъянов, и с удовлетворением откладывает лоскут ткани, убирая оружие в ножны. Это уже давным давно стало его маленькой привычкой — чистить мечи на сон грядущий — без которой он успокоиться и выспаться нормально не может. А сегодня ему как никогда нужно было выпустить пар. Хонджун мог бы с удовольствием просто напиться, в конце концов рубить монстров ведьмак может хоть с закрытыми глазами, а в их обычном путешествии и трезвым быть не всегда обязательно, но чёрт бы побрал этого коронованного ублюдка и его сучьи принципы. Хонджун бережно ставит серебряный меч к стальному у кровати и усмехается, когда замечает едва уловимое колыхание пламени. — Пришёл, — не вопрос — утверждение. Ведьмаку даже оборачиваться не нужно, чтобы знать, кто стоит за его спиной. — Пришёл, — соглашается шепот над ухом. Ловкие пальцы скользят по обнажённым плечам, слегка массируя, и Хонджун невольно расслабляется под умелыми манипуляциями. Поцелуй за ухом, и отстраняется. — Совсем тебя Его Величество довёл? Хонджун морщится. — Если бы он не заткнул свою пасть той сраной куриной ножкой, я бы ему точно въебал, нахер, — раздражённо выдыхает и всё же разворачивается к своему ночному гостю, невольно заглядываясь. Чародей перед ним одет лишь в тёмный шёлковый халат, чёрные волосы аккуратно расчесаны и уложены, а в ушах блестят подаренные когда-то серебряные серьги. Слегка подкрашенные губы трогает лёгкая улыбка, и Хонджун невольно облизывает свои, поднимаясь с насиженного места. — Ты для кого такой марафет навёл, Сонхва? Не иначе короля ждал в гости? Сонхва фыркает привычное «чушь не неси» и шагает в такие родные объятия, обнимая своего ведьмака за шею. Сильные руки игриво спускаются с его спины на узкую талию, поглаживая. Они стоят так, прижимаясь друг к другу пару минут, прежде чем одна из многочисленных свечей гаснет, и Хонджун подаётся ближе, сминая пухлые губы своими. Сонхва охотно поддаётся напору, быстро втягиваясь в давно знакомую игру, и приоткрывает рот, позволяя углубить поцелуй. Длинные пальцы зарываются в короткостриженные светлые волосы, вызывая приятные мурашки в чужом теле и слабую эйфорию — Хонджуна всегда восхищали нежные руки чародея. На самом деле, не только руки, а вообще всё на свете, связанное с этим человеком, заставляет восхищаться им. Сонхва одновременно и открытая книга, и тайна всего мира для Хонджуна: сколько бы лет они ни знали друг друга, обязательно всплывало что-то, о чём Хонджун бы никогда и не подумал. Сонхва всегда был особенным для него, отличающимся от других чародеев, что обычно как занозы в заднице: роскошная уверенная походка, гипнотизирующий взгляд, но тут же заботливая улыбка и проклинаемая сотни тысяч раз Хонджуном искренняя жертвенность. Только Сонхва постоянно будит бурю чувств внутри ведьмака; даже сейчас, когда они стоят посреди гостевой спальни, целуясь и предаваясь удовольствию растворяться друг в друге. На языке немного горчит, но Хонджун, отстраняясь, снова проходится им по чужим губам и выдыхает: — Когда-нибудь отучу тебя малеваться этой дрянью. Глаза Сонхва напротив, подёрнутые лёгкой поволокой, смотрят будто сквозь ведьмака. Он слегка покачивается вперёд, невесомо касаясь едва заметного шрамика у уголка губ, и как-то невпопад шепчет: «Не хочу уходить. Почему мы вообще должны ночевать раздельно?» На что Хонджун по-собственнически кладёт ладони на чужие бёдра, не сильно сжимая через ткань, и притягивает ближе. — Как будто я тебя отпущу, — поцелуй в оголённую ключицу. — Эта свинья тебя взглядом раз триста облизала за ужином, — зубами прихватывает кожу. — Надо же… не удивлюсь, если ночью он собирался залезть в мою постель, — Сонхва прерывисто вздыхает, чувствуя, как по телу растекается сладкая дрожь. — Пусть только пальцем тронет, и славная Темерия лишится своего славного короля. — Ты не можешь, — тихий смех Сонхва отражается от тишины комнаты, — так просто взять и убить короля. Нужна веская причина. — Разве ты не веская причина? Чародей отодвигается, вглядываясь в лицо ведьмака и мягко касаясь ладонью чужой щеки. В его больших глазах отражается отблеск догорающих свечей, но для Хонджуна эти глаза сейчас сияют в сотню раз ярче, чем весь огонь в темерском замке. «Моя единственная причина», вдогонку оставленная поцелуем на запястье, заставляет растерянного Сонхва вспыхнуть, а в следующую секунду — спешно впиться в чужие губы. Очевидная попытка заткнуть вызывает у ведьмака победную улыбку, и он осторожно пятится назад, утягивая за собой на уже подготовленную ко сну кровать. Оказаться лёжа на Хонджуне — уже так привычно, и Сонхва не упускает возможность расслабленно, по-хозяйски провести рукой  по груди вниз, к кромке штанов. Судорожный выдох становится ответной наградой, и чародей довольно щёлкает пальцами, избавляя ведьмака от одежды. Приятная прохлада неожиданно обдаёт кожу, вынуждая невольно вздрогнуть, Хонджун прикрывает глаза. «Не раздевайся пока», — простая просьба, но Сонхва едва заметно улыбается, уже устраиваясь между чужих ног. То, как блаженно выдыхает ведьмак, как часто вздымается его грудь, а бёдра подрагивают, когда влажный язык скользит вверх, с нескрываемым удовольствием очерчивая каждую венку, заставляет плавиться от предвкушения. Лёгкий поцелуй на коже, ловкие пальцы вокруг и тёплый влажный рот — Хонджун слегка приподнимается на локтях, шумно дыша, и теперь не просто чувствует — видит: шёлковый халат слегка сполз, обнажая острое плечо, чёрные пряди спутались, а помада на немного припухших губах окончательно размазалась. Зрелище невероятно возбуждающее и наверняка достойное разве что богов, в которых сам Хонджун никогда не верил. Ведьмак ловит взбудораженный взгляд снизу и запускает свои пальцы в чужую копну волос, мягко перебирая их и поглаживая. Сонхва воспринимает это как одобрение и опускается ещё ниже, слегка втягивая щёки и мысленно улыбаясь тому, как сильная ладонь сгребает его пряди. Хонджун шумно выдыхает «дьявол!», но позволяет тому и дальше своевольничать, плавясь под нежными прикосновениями рук и восхитительно умелым и горячим ртом. — Ты сведёшь меня с ума, — шепчет мужчина, когда чародей с тихим чмоком отстраняется. — Я думал, что уже, — и подаётся вперёд, сам усаживаясь на чужие колени и заглядывая в лицо. Хонджун не может сдержаться: завороженно проводит большим пальцем по нижней губе, стирая остатки краски и оставляя невесомый поцелуй, очерчивает подбородок, скользит тёплым дыханием дальше, к шее… Шумные вздохи отдаются в ушах, когда он целует всё ниже и ниже, а затем аккуратно отодвигается, смотря в мерцающие от желания глаза. «Не останавливайся», — едва уловимо, но Хонджун слышит и слегка распахивает халат, немного оголяя грудь. Поцелуй, второй, третий… Он водит губами, вырисовывая известный только им двоим узор, пока Сонхва прикрывает глаза и отчаянно шарит руками по плечам, — узор, так отчётливо напоминающий шрам, что спрятан под сотнями слоев магии. Каждый раз, когда Хонджун целует так, обоих настигает тот самый призрак прошлого: Сонхва чувствует запах гари и пыли из своих кошмаров, а Хонджун — горечь утраты и слёз, которая уже давно сменилась страхом не успеть, потерять. И все поцелуи, оставленные с тех пор на груди чародея, всегда несут единственный смысл — больше этого не повторится, никогда. Хонджун не позволит. Вторая рука забирается под полы халата, оглаживая живот и обхватывая ниже. Сонхва сжимает чужие плечи и стонет прямо в ухо, цепляя губами мочку. Он почти дрожит всем телом, ему хочется поскорее дальше, за край удовольствия и эйфории. Но хочется не одному, а со своим любимым ведьмаком, который всегда так нежен и осторожен с ним, как ни с кем другим. Осознание этой собственной особенности для Хонджуна опьяняет в сотни раз сильнее, чем вино, которое они распивали сегодня за ужином. — Я тебя люблю, — поцелуй выходит глубоким и влажным, ладони чародея почти обжигаются о кожу на щеках, но рука, что прижимает его как можно ближе, говорит о том, что сгорает он не один. Сонхва аккуратно толкает Хонджуна на подушки и поудобнее устраивается сверху, выбивая гортанный стон. Скользит пальцами по крепкой, устланной мелкими и не очень шрамами груди; дразняще потирается своими бёдрами о чужие, чувствуя сквозь лёгкую ткань чужое возбуждение. Хонджун кусает губу, чтобы не застонать снова. Руки сами собой тянутся к концам пояса, легко распуская его. Шёлк тут же спадает по плечам, задерживаясь на влажной от пота спине, но чародей без труда выпутывается из халата, отбрасывая куда подальше, и нависает над своим ведьмаком. Смотрит. Хонджун не может отвести взгляд: ни от лихорадочно блестящих тёмных глаз, ни от таких желанных припухших губ, ни от капельки, бегущей по носу и скатывающейся на него самого. Хонджун очарован, пленён. Он, не отрываясь, нащупывает на одеяле небольшую склянку (чародей всегда предусматрителен), и в пространство между ними вклинивается новый запах — смесь терпкого крыжовника и свежей сирени. Любимый аромат Сонхва. Кто бы сомневался, — Хонджун тянет того на себя, заставляя лечь, а сам влажными от масла пальцами спускается от поясницы ниже, между ягодиц. Дыхание Сонхва становится частым, он немного жмурится, чувствуя, как проникают то на одну фалангу, то на две, и как приятно холодит масло, подаётся немного навстречу осторожному движению. Горячий воздух немного щекочет шею Хонджуна, но он и не против вовсе. Ему нравятся тихие вздохи, почти граничащие со стонами, нравится видеть, как Сонхва сжимает одеяло рядом с его плечом. Он ласково касается губами взмокшего лба, задевая мокрые прядки, и оставляет трепетный поцелуй. Чародей невесомо целует его шею в ответ. — Хочу тебя, — Сонхва осторожно вынимает чужие пальцы и снова садится, смотря сверху вниз. — Я весь твой, — Хонджун кладёт руки на мягкие бёдра и, кажется, задыхается, когда чародей постепенно опускается на него. В полумраке комнаты Сонхва выглядит божественно: то, как он распахивает рот в немом стоне, как опирается ладонями на ведьмачью грудь, заставляет давить яростное желание толкнуться глубже — Хонджун покорно оставляет инициативу в руках возлюбленного. Он лишь наблюдает за каждым громким вздохом, за тяжело вздымающейся грудью и тем, как чародей поначалу раскачивается, а затем начинает подниматься и опускаться, задавая темп. Движения размеренные, не слишком быстрые, но у обоих напрочь сносит крышу от наслаждения. Хонджун поглаживает чужие бёдра, не отрывая взгляд от двигающегося на нём Сонхва: от его колышущихся волос, от изящных рук и подлетающих длинных серёжек. Прежде чем осознать, он сгибает свои ноги в коленях, заставляя чародея немного наклониться, и толкается вверх. Сонхва широко распахивает глаза и стонет в голос. Руки беспокойно скребут по груди, но Хонджун перехватывает их, переплетая пальцы и удерживая. Сонхва практически вдавливает ногти в чужую кожу, когда Хонджун продолжает вскидывать бёдра навстречу его движениям, и запрокидывает голову назад от блаженства. На каждый толчок — полустон-полувыдох, на каждое движение — пальцы на ногах поджимаются. Тишина комнаты разбивается о тяжёлое дыхание, судорожные вздохи и безбожный скрип кровати. Руки уже затекают у обоих, да и Сонхва то и дело сбивается с ритма. Так сладостно и до дрожи приятно, но усталость постепенно берёт своё. «П-пожалуйста», — ему даже мысль продолжать не нужно, Хонджун понимает без слов. Он останавливается, садясь и притягивая для мокрого поцелуя, чтобы после тут же поменять их местами и снова прижаться сильнее. Они снова целуются, и продолжают даже, когда Хонджун ловит привычный темп, вжимая сильнее возлюбленного в постель. Если бы не поцелуй, Сонхва бы наверняка кричал. Удовольствие сладкой судорогой сводит мышцы, тянет внизу, заставляя обнимать за плечи и прогибаться. Ему хочется оторваться и закричать так, чтобы весь чёртов замок услышал его и то, чем они занимаются, но он лишь закидывает ноги ведьмаку на поясницу и чувствует, как опустившаяся вниз рука толкает его за край. Он всё-таки почти кричит, откидываясь на подушки и насаживаясь так глубоко, как только можно, закатывая глаза. Хонджун практически рычит и прикусывает кожу на чужом плече, толкаясь пару раз и изливаясь на одеяло и бёдра любимого. Пару минут тишина нарушается лишь тяжёлым дыханием обоих, а потом ведьмак всё-таки заваливается на бок, утягивая своего возлюбленного в объятия. Сонхва рассеянно гладит короткие жёсткие волосы, то спускаясь пальцами к щеке, то зарываясь в них вновь. И так устало, но искренне улыбается, что Хонджун удержаться не может и чмокает того в кончик носа. Если бы кто-нибудь когда-нибудь увидел его сейчас таким, то наверняка просто не поверил своим глазам — разве может прославленный ведьмак, Белый Волк, Мясник из Блавикена, убивший тысячи монстров, быть так ласков и нежен с кем-то. А тут ещё и мокрым полотенцем мягко утирает следы их маленького сладострастия — чудо какое-то, не иначе. Не зря когда-то слухи ходили, что Сонхва его приворожил, околдовал и что прославленный ведьмак теперь до конца их дней повязан с ним. Что ж, может, доля правды в этом и была: он совершенно точно попал под чары бездонных глаз и выбраться не смог. Но ведьмак уверен, что из сотни других путей и вариантов всё равно бы выбрал полюбить чародея, который когда-то спас его другу и маленькой княжне жизнь. — О чём ты думаешь с таким мечтательным лицом? — выдыхает в самые губы Сонхва, сильнее кутаясь в одеяло. — О тебе, — целомудренный поцелуй в лоб. — Люблю тебя. Доброй ночи. Сонхва улыбается. По тихому щелчку магия гасит оставшиеся свечи, позволяя комнате наконец утонуть в объятиях ночи.