тайник в древесине

исходил всё вдоль поперёк, найти бы хоть тень, хотя бы намёк от: элли, прятки Общество самолично вырезается. Злобная мысль самого книжного человека. Мышление Чон Чонгука иногда выпиливает в Тэхёне крест из древесины. Крест придётся нести до конца жизни — тяжёлую невидимку не сбросить. А оно, это мышление, дивное, дикое. Вскрывающее старые раны и вытаскивающее за шкирку ужас, кое-как загнанный в спячку. Чонгук всегда рассуждает абстрактно: «Тэ-Тэ, общество, наше с тобой общество фееричным образом себя кромсает. Заживо рубит. Жалеет, но рубит. Любопытно, да? Хосок почти прикончил себя на День благодарения тем ножиком для индейки, а твои запястья до сих пор болят в холода. Я помню, как ты плакал. И в чём был смысл твоей маленькой попытки самоубийства? Это раздражает. Аж самому жить не хочется». Что ж, зимой порезы по-настоящему звенят. Поспорить не получится. Тэхён перед сном разбирает его монологи в поиске главного — и, разумеется, находит. Находки так себе, но каждая без исключения становится отягчающей привязью к кресту. «На пике славы одиноко». Тэхён тогда ничего ему не ответил, и это был единственный раз, когда они не разговаривали как конкуренты. «Уж надеюсь, к выбору одежды вы подойдёте со всей строгостью. Не хочу лежать в гробу в дешёвом пиджаке, который сразу расползётся». В то полнолуние Чонгук температурил и сказал это в присутствии собственной матери. Тэхён тогда подавился вином. Матерь горько вздохнула и сладко расплакалась, возненавидев семейные посиделки. «В конце никто не умрёт — как может погибнуть уже готовый труп?» — Не отвлекайся от игры, — просит Чонгук, перелистывая жёлтую страницу. Сухо льстит: — Звучало великолепно, пока тебя что-то не испугало. Тэхён моргает. Ещё раз, ещё трижды, пока зрение не твердеет и не восстанавливается. Оценивает обстановку: пальцы давят на отзвучавшие клавиши — и почему-то только на чёрные. — Я не испуган. Просто не могу собраться. — Наоборот, — Чонгук убирает за уши белые волосы, цокая: — Ты не можешь расслабиться. Достаёт спички из ботинка, улыбается и без слов поджигает книгу прямо на кровати. Хорошо, что Чонгук зачастую любит лежать один. Так безопаснее. Тэхёна порой напрягает его особая медитация — чудодейственное поджигание. Чем угодно, чего угодно. Фаза “кого угодно” почти пройдена. Летом лицо Чонгука всегда украшено ожогами от солнца. В университетских кружках говорят, что привычка обжигаться у него с детства: до десяти лет он растирал щёки об апельсиновый палас, который пришлось выкинуть и заменить на линолеум. Довольно жалкая попытка подстраховки. Тэхён смотрит, как огонь фанатично уничтожает фразы на итальянском. Замечает: — Меня иногда удивляет твоё небрежное отношение к литературе. — Я ей благодарен, — уверяет Чонгук, закрывая книгу и бросая её в стеклянную тарелку. Инсталляция пожарища мерцает от ветра. — По-своему, но благодарен. — Потуши, пожалуйста. Чонгук заливает стекло водой для цветов, кивая на треск под руками: — А ты только послушай, как тлеет бумага. Будто безопасное курение. Чертовски расслабляет, так что вдохновись и снова начни играть. Кстати, сколько ты учил именно этот ноктюрн? Тэхён рассеянно хмурится: — Не заставляй меня возвращаться в то время. Чонгук красиво изламывает бровь. У него взгляд как проводник в иной мир: вечно возбуждает. — Брось, Тэ-Тэ, — он неспешно расстёгивает рубашку. Стоит Тэхёну захотеть, и ему надоедает лежать одному. — Превосходное время было, хотя не особо подконтрольное. Но если не можешь продолжать играть, то иди сюда. Если общество самолично вырезается, то Чонгук не нож, а крематорий. Финальная, десертная вишня на торте. Не оружие, но тоже крадёт с планеты. Ещё и бесследно. Если зайти в поместье семьи Чон, то будет казаться, что в лёгких дым (сигаретный или пожарный) и лишь немного воздуха. Если отломить Тэхёна от Чонгука, а Чонгука от Тэхёна, то получится бесполезный полтергейст. Вкус корицы и яблок, запечённых в меду — для начала. Для головокружения, для жара в животе. Дыхание и впрямь хуже глинтвейна. От белых волос Чонгука, обычно заправленных за уши, рассыпается пряность. Очаровательно. Простудное копошение в горле начисто выжигается поцелуями в горло — шея, значит, разогрета. Чонгук прижимает Тэхёна к кровати и двигается плавно, потому что он хорош во всём, что делает, — а всё, что он творит, заставляет людей его ненавидеть. В лопатку втыкается полностью деревянная расчёска. Тэхён смертельно вздыхает, когда Чонгук целует его с языком и вгоняет специи в нёбо. Из дёсен вот-вот польётся. — А было время, когда ты называл меня врагом, — не удерживается Тэхён. — Было время, — добавляет Чонгук, морщась в театральном отвращении, — когда я называл тебя другом. Это ужаснее, не считаешь? Бумага, залитая водой, щиплет воздух, вызывает чувство ностальгии. Тэхён кончает, пока Чонгук продолжает хвататься за его шею. Иногда кажется, что гортань у них одна на двоих, — манера речи и стонов идентичная. И рассудок общий, поэтому тратится быстрее. И запах от волос как у аромапалочек: подожжённые разные вкусы всё равно пахнут на один лад. Без разницы, с розами вещество или с миррой. — У меня лекция через полчаса, — Чонгук вскоре перебирает полки; он в восторге от рубашек и кофт Тэхёна. — Остановлюсь на этой, шёлковой. Покупал её на свидание со мной? — На чьи-нибудь похороны. — Предусмотрительно, — впечатлённый Чонгук всегда заменяет влюблённого. — Увидимся в кофейне, зови всех. Не забудь про библиотеку, Тэ-Тэ. Тэхён получает поцелуй в висок и закрывает дверь. Наблюдает в окно, как Чонгук исчезает за пределами кампуса, сияя шёлком и не оборачиваясь. Как-то раз ему сказали: «Вы ходите так, будто нежно срываете ирисы». Это удивительное сравнение подходит его внешнему виду — и ужасающе сильно разнится с тем, что внутри. В своём мировоззрении Чонгук живёт войной. И цветы срывает разве что острые, переламывающие пальцы, которые неплохо смотрятся на могилах. В сумке Тэхёна винтажный ежедневник, пачка Chapman с золотой полоской под фильтром, футляр, парфюм с ароматом вишнёвого штруделя (без крышки), деньги и пустая перьевая ручка. Не хватает ядов и канцерогенов. В университете оживлённо. Тэхён находит Чимина, свою древнюю любовь-дружбу, за библиотечным столом. Тот сидит под лампой с оранжевым тканевым плафоном и что-то пишет, покачивая серёжкой в ухе. Принтер тихонько гудит. — Я пришёл, — Тэхён склоняется над лампой в ожидании. Чимин не глядя достаёт из кармана два кофейных пакетика. Держит между указательным и средним, когда Тэхён их аккуратно забирает. — Намджун-хён в трапезной? — Да, — Чимина почти не слышно. — И Джин. — Хорошо, скоро вернусь. Тэхён прячет отвратительный кофе в рукав и для начала идёт в глубины библиотеки. Тихо. То же самое, что бродить по утренней лесопильне. Одни корни книг по-старинному продавливаются, потому что на них скопление тридцатилетней пыли, а другие на ощупь как железные струны. В страницах время хранится особенно тщательно. Тэхён ходит обломком тени. Укрытый расстёгнутым пальто, кудрями и трепещущим рассветом. Вспоминает: однажды он едва удержал Чонгука от сожжения библиотеки. В этот раз тайник находится в дальнем разделе. Тэхён вытягивает руку к верху, забирает крышку от своего парфюма с ароматом вишнёвого штруделя — опознавательный значок, — и вчитывается: 吉本ばなな. Разделяет книги. Одну, вторую, третью, пока не находит хорошо запрятанный конверт. Он больше, чем обычно, значит со сладостью. Спокойное, чистое счастье снова просыпается. Тэхён снимает пальто, садится на пол и, окружённый книжными полками, прижимает бумагу к щеке. Затем к уху. Вслушивается в биение бумажного сердца. Сургуч холодный. Хочется закурить прямо на полу библиотеки. Тэхён осторожно вытаскивает иголку, впившуюся в крышку из-под парфюма, и вскрывает ею конверт. Точечно, бесслышно. На сердцевину ладони падает конфета — лимонное ситро. Тэхён кладёт её под язык, бережно доставая письмо. Во рту начинает шипеть. «Здравствуй, мой крошечный сонет 47. Общество самолично вырезается, и ты знаешь об этом. Прости. Увы, каждый день я продолжаю видеть вокруг лишь резню и гробовые стенки, поэтому так часто пишу тебе о смерти. Даже свитер, в котором я сейчас засыпаю, какого-то страшного землистого цвета. Я не знаю, откуда он у меня. Не знаю, зачем надел. Я не хочу умирать. Снова… просто не хочу. По правде говоря, мне кажется, что я давно умер и теперь всё не по-настоящему. Поэтому мне неизвестно, насколько велика моя роль в отсечении наших общих конечностей. Я думаю о тебе. „jk”, сонет 130». Тэхён вязнет в тишине. Обхватывает себя руками, устраивается на боку книжного шкафа. Перечитывает. Конверт с просветами, обёрткой от конфеты и чернилами клеится к полу. — И этот человек хочет меня убить? — вслух спрашивает Тэхён. И удивляется. Не фразе — с ней всё в порядке, — а тому, что самостоятельно переделал абсолютное утверждение в вопрос. Сколько Тэхён знает Чонгука, столько Чонгук хочет его прикончить. Он очарован двумя вещами: цитрусами и спокойными, смертельно спокойными людьми. Тэхён сидит неподвижно настолько долго, что рвы под глазами становятся затопленными. Он хрипло вздыхает и стирает слёзы. Корит себя, укалывает иголкой в шрам на запястье, ненавидит. Дурак. Он не хотел плакать. Не должен. Тэхён не изнывал вместе с матерью Чонгука, когда слушал о погребении, не рыдал, если выворачивал себе что-нибудь, не кричал и не бился в истериках. Молча резался чужими смычками, скуривал половину пачки за полчаса или накидывался в кабаке. Просто от Чонгука это так… откровенно.  Вещи, раскиданные на полу, сгребаются в сумку. Иголка вонзается в пальто — где-то возле булавки и пуговицы, — а парфюм с щелчком закрывается крышкой. Тэхён трёт глаза и раны на руках. Лесопильня не сразу, но исчезает. Славно. Вытащив кофейные пакетики из рукава, Тэхён идёт в трапезную. Иначе эту великолепную древесную постройку, расположенную на цокольном этаже, не назвать — только если язык в ядах и канцерогенах, которых у Тэхёна нет в сумке. Кажется, кто-то разбил банку с сиропом. Ламинат похрустывает моющими средствами. — Утро, — улыбается Намджун, когда Тэхён находит его сидящим на подоконнике. Джин восседает рядом и важно пялится на погоду. Размышляет то ли о том, что слишком зациклен на своём прирождённом тщеславии, которое превращает в подобие святыни, то ли просто грустит. — У меня просьба. — Кредиты и религия, — предупреждает Намджун, — это вещи, о которых я даже слушать не стану. — Тебя звали в секты? — Безусловно, — кивает он. Джин не шевелится. — Я слушаю. Вскоре Тэхён благодарит за чайник, пастилу и возвращается к Чимину с двумя чашками. — Я пришёл. Чимин отскребает взгляд от анализа правового режима налоговой тайны и откидывается на спинку стула. Говорит: — У меня лёгкое чувство дежавю. Спасибо за кофе. — Ты сам его мне дал. Чимин смеётся. Отпивает из чашки, корчится и ругается: — Каюсь, но я и правда мог принести такую мерзость. — Сокджин меня чуть глазами не застрелил за то, что мы пьём такой кофе. Намджун дал пастилу. Ты, кстати, ел? Хотя бы вчера? — Суп с водорослями. — Врёшь, — угадывает Тэхён. — Вру. — Ну почему люди, блять, не меняются. Уверен, ты не спал даже. Чимин только громче пьёт отвратительнейший кофе. Они познакомились как раз благодаря напиткам: Чимин подсел в кабаке, предложил сыграть в уменьшенную версию шахмат и выиграл пинту пива. Потом Тэхён получил три победоносных стакана. Дальше как в тумане. Чимин спешно перечёркивает фразы на бумаге, замечая: — У тебя такое лицо, будто ты плакал. Тэхён сокрушённо уводит взгляд. Смотрит на врезной замок, маячит по лампам, закапывается в шторах. Интересно, как сильно виден крест, торчащий из его разорванной груди? — Почему? — всего-то спрашивает Чимин. — Любовь, — всего-то отвечает Тэхён. Ручка оставляет чернильное пятно аж со скрипом. Чимин смеётся: — Любовь? Ничего, ещё несколько десятков сеансов терапии и я, наверное, пойму. — Надеюсь, что не поймёшь никогда. Смеются уже вдвоём, потом собираются, моют чашки и идут в лекционный зал. Тэхён любит. Учёбу, пуэр, пряности в вине, Чонгука, первый снег, мелодию скрипки, тайники, яблоки, запечённые в меду, прекрасное, Чонгука, сонеты Шекспира и ноктюрны Шопена, сказочный холод, родителей, духи, кроликов, слова со слогом «주» (чу), самодельные рукавицы, Чонгука, Чонгука, Чонгука. — …сегодняшняя тема — доказательства и доказывание в судах общей юрисдикции. Чонгук играет на скрипке. Красит волосы в белый, носит одежду Тэхёна, восхитительно трахается, пишет письма, запутывается в себе и этим же путает других. Хочет и не хочет. Знает и не знает. Моральное разложение Чонгука настолько сформированное, что его можно вырезать прямиком из тела, фасовать по банкам и выставлять на семинарах будущего медперсонала. Невозможно понять, что у него в голове. Чонгук как из книг. Из самых непонятных, старых и абсурдных. Может, поэтому книги в его руках заживо горят. — Под конец осени ты ужасно рассеянный, — Чимин, оказывается, двадцатую минуту подряд рисует на Тэхёне ирисы. — Это всё твоя любовь. — Моя любовь, — соглашается Тэхён и рушится на парту. — Знаешь, — осторожно замечает Чимин, — по тебе практически не видно, что ты что-то чувствуешь. Вдруг ты хочешь умереть, а я не знаю. — Я скажу. — Надеюсь, что не скажешь никогда. Чимин почти гордится своей способностью зеркалить слова, когда Тэхён серьёзно чеканит: — Если твоя любовь когда-нибудь решит тебя убить, то убей себя чуть раньше. И как вещает Хосок: оставьте эти надежды, невежды. — Ну и ну, — он потерянно оглядывает лицо Тэхёна, — надо тебя реанимировать. После пар пойдём есть сливочные пироги. После пар они действительно обмениваются верхней одеждой и идут в ближайшую кофейню, где собираются остальные. Чонгук утаскивает Тэхёна и вдавливает в деревянную панель. — Я набрал звёзд, — говорит, — подставляй ладони. Над макушками — белой и кудрявой — тикают овальные часы. В руку Тэхёна высыпаются обожжённые камешки. Чонгук неотрывно наблюдает за реакцией, которой нет, и вздыхает: — Тебе не нравится, что я жгу вещи. — Не нравится. — А я помню твою радость, когда мы подожгли пух рогоза. — Я был в ужасе, — напоминает Тэхён и позволяет себя обнять. Сам целует несгоревшие, целые губы. — И чуть не утонул тогда. — Именно, — сияет Чонгук. — Там же воды по колено было. Ладно, возвращаемся, сейчас ещё девочки придут. Я заказал на всех сахарную передозировку. — Блеск, — Тэхён невольно улыбается. Девочки приносят с собой золотые листья на плечах, в каблуках и под ремешками. Юнги, весь в масляных красках, появляется под вечер. Кофейня переполнена студенческим духом, кондитерской посыпкой на верхушках коктейлей, загорелыми щеками, шуршанием страниц и разговорами. Кто-то приходит, кто-то уходит. Тэхён старается не вглядываться в порезы, оставленные самолично, и концентрируется на хорошем. В кофейне проходит вся осень. Тэхён всё ещё находит письма в разных уголках библиотеки. Пережёвывает тексты Чонгука: на завтрак (последний в этом ноябре) ему достаются ноты для скрипки и желание застрелиться. На обед — первый снег и кривые строчки: «Что мне с тобой делать, Тэ-Тэ?» и «Тэ-Тэ? Что мне без тебя делать?» В сочельник Тэхён ужинает письменной мольбой играть Nocturne in E Flat Major почаще. В разгар снежного празднества Тэхён одевается и идёт к пруду. Падает, разбивая подбородок в кровь, оттягивает шарф, закуривает. Мысль о вырезании общества как никогда острая. Он слышит шаги и спрашивает: — Ты вообще любишь меня? Чонгук встаёт рядом. На его голову падают снежные обломки и тяжесть сочельника. — Отвечай, — просит Тэхён. Слышит вздох. Чонгук снимает перчатки, чтобы холодными пальцами стереть кровь с его подбородка и спокойно признаться: — Знаешь, почему я всё поджигаю? Потому что ты реагируешь. Без меня ты бываешь отстранённым от мира. Почти ничему не удивляешься и постоянно мёрзнешь. Тэхён смотрит на него, не обращая внимания на ветер, на звон шрамов в запястьях — в холода, как обычно, — и на привкус гари. Дым режет зрачки. Хочется сказать: «Потуши меня, пожалуйста». Но Чонгук с медлительностью мертвеца прижимает Тэхёна к себе, подбрасывая дрова: — Последним тайником в древесине буду я сам, когда умру; мне не нужен крест, если на похороны придёшь ты. А сейчас идём пить кофе.