Через сорок метров вернитесь домой

      У меня не осталось сомнений: меня преследовал дом.        Не так, как преследуют полиция или навязчивые идеи… хотя и последних в моей голове тоже поселилось немало. Дом преследовал меня, как привидение.        Не знаю, когда я появилась в поле его зрения, когда дом выбрал меня, сосредоточил на мне всё своё внимание и обратил ко мне все свои окна… наверняка и то узкое, в подвале, через которое был виден ржавеющий бойлер и остатки старой стены. Но я сама впервые увидела этот дом в газете “Нью-Йорк Геральд” за март 1994-ой. Снимок был, конечно, чёрно-белым и смазанным, словно фотограф бежал от чего-то. (Теперь я, пожалуй, могла бы представить, от чего).        Крыша его поникла, три этажа покосились — дом болел, и в статье не было ни слова об этой болезни, но город будто чувствовал, что от особняка нужно избавляться, пока он не взорвался гнойным нарывом и не потянул за собой все прилегающие кварталы.        Если верить документам, дом снесли в конце того же, 94-го года.        Летом 2010-го он появился на соседней улице.        Я узнала его не сразу. Да и с чего? Я не так уж и часто выглядывала в окна и ещё реже выходила на веранду, даже в погожие деньки: у меня была моя темнота и моя клавиатура, и этого было достаточно. Окружающий мир я чаще всего слышала: крики детей, проносящихся на велосипедах мимо, в сторону залива, редкий шум шин по асфальту и бьющий в стёкла ветер. Иногда к этому присоединялись скрипы моего собственного обиталища — назвать его домом я не могла. Дом остался далеко на юге, в выеденной солнцем степи, где тьма и клавиатура стали моим единственным избавлением. И он остался им до сих: домом, в который я больше никогда не вернусь. Иногда я поднималась с постели, ловила взгляд своего отражения в зеркале в ванной и напоминала себе об этом.        Я никогда не вернусь домой. Никогда, никогда, никогда.        Четыре «никогда» казались достаточными. По одному на каждого.        Я узнала снесённый дом по поникшей крыше и по верхним окнам: стрельчатые узорные рамы ни с чем не спутаешь. Взгляд зацепился за них, когда я отмывала с тарелки засохший соус: в такие моменты я всегда вспоминала домашний сервиз, который наверняка пылился в запертом родительском доме. Посуда досталась нам от прабабки, которая выкрала его при пожаре у тех, в чьём доме наверняка могли быть стрельчатые окна. Многие хранят такие сокровища до лучших времён, но мы ели из сервизных тарелок каждый день, откалывали краешки, закрывали глаза на желтеющие трещины. Отцу нужно было чем-то гордиться, пусть даже воровскими способностями своей бабушки.        Я узнала дом из газеты, хотя в результате так и не написала о нём: он всплывал в моём воображении всякий раз, когда я подыскивала для героев новое испытание, но на страницах так и не осел. Что-то в нём было не так. Может, стрельчатые окна. А, может, тот факт, что он нашёл меня в соседнем штате.        В тот день я подошла к его двери — сорок метров по лужайкам и через дорогу, как была, с мыльными руками и в дырявой пижаме, в которой догоняла дедлайны. Мои маленькие книжные детективы никогда бы не понеслись вперёд, сломя голову. Даже Тоби, которая частенько затаскивала всю компанию в приключения, от которых стыла (ну или хотя бы должна была стыть) кровь в жилах.        Дверь дома была когда-то красной, но теперь краска местами облупилась и обнажила тёмные деревянные кости. Я занесла руку, чтобы постучать. Передумала. Вытерла их о пижамные штаны. Повернула ручку.        Там поддалась слишком легко, и я отдёрнула руку. Успела увидеть кусочек зеркала в конце коридора, из которого на меня смотрели.        Я вернулась к себе, в темноту, и занесла пальцы над клавиатурой. А через десять минут собрала вещи — мне хватило небольшого чемодана со сломанным колёсиком, который я купила десять лет назад — и уехала из штата.        Дом последовал за мной.        В его окнах появлялись знакомые силуэты. Иногда дверь распахивалась, и я замечала в её чёрной глотке то, о чём давно забыла — яркое, бьющее по глазам. То, что никогда не достанет тебя в правильной темноте. То, с чем мои книжные детективы разобрались бы ещё в первой половине романа. Но я не была на них похожа. Это они походили на меня. В том-то и проблема.        Тоби не пошла бы в этот дом одна. Но она не стала бы и переезжать из штата в штат, надеясь, что давящее присутствие по той стороне улице однажды просто исчезнет.        У Тоби были её мальчишки. И улыбчивая Кэнти с вечно голодным духом за плечами.        У меня не осталось ничего. Кроме...        Когда дом со стрельчатыми окнами начал мне сниться, — я блуждала в нём, как в лабиринте, а в конце он всегда меня съедал — я сохранила все рукописи в облаке и на флешках, отправила их редактору, заперла вещи в камере хранения Форт-Уэрта и сделала то, чего обещала никогда... никогда, никогда, никогда не делать.        Дом моего детства встретил меня тяжким вздохом: на очки попали пыль и песок, и я чихнула. Никто не ответил мне «Будь здорова», потому что они злились. Все они.        Кто бы на их месте не злился?        Я оставила их здесь, в прошлом, — они не знали, что я забрала их и в будущее, впечатывала в свои истории о месте, где всегда были чудовища, где подростки были разумнее взрослых, и где иногда тьма спасала от света. Ужасы, появляющиеся под полуденным сном, казались неизбежными и реальными. Против таких ужасов можно было заключать союзы с тьмой.        — Я дома, — сообщила я пыльному полу, в котором начали появляться следы.        Они молчали.        Я повернула голову в сторону разбитого окна: на той стороне улицы из стрельчатых рам лился на асфальт яркий свет.        Когда-то давным-давно в этом месте не осталось чудовищ — их победили совсем не книжные и почти не детективы. Краем глаза я видела сквозь них чуть размытый камин и оставленные на полках фотографии. Я не знала их имён, поэтому мне пришлось выдумать им новые: в волосах призрачной Тоби поблёскивала рыжина. Пустота позади Кэнти всё ещё была голодной. Мальчишки... Сэмюэль и Тари уже сосредоточенно разглядывали преследующий меня дом. Они наверняка простили меня почти сразу после того, как я сбежала отсюда, оставив позади всех чудовищ, всех призраков и все кошмары. Включая их самих.        — Видела когда-нибудь такое? — один из мальчишек повернулся к Тоби, и часть его головы прошла сквозь ставню. Он этого, конечно, даже не заметил.        Тоби ответила не сразу.        — Это всего лишь дом.        Я рвано вздохнула и открыла рот... чтобы извиниться? Как будто бы этого было достаточно. Чтобы сказать хоть что-то?        Прикосновение Кэнти было ледяным, — я забыла, какова смерть на ощупь — а голоса её — горячими. Её голос и голос её тени.        — Ммыы ппррооччллии ооддннуу ккннииггуу. Ннаамм ппооннррааввииллооссьь.        — Даже Тоби, — подал голос Тари. — Хотя она бы никогда не стала сотрудничать с местным шерифом.        Я не стала оправдываться. У книжных детективов было преимущество: они всё-таки были в книгах.        — И я никогда бы не появилась десять лет спустя с домом-убийцей за плечами, — Тоби хрипела, как и всегда, потому что умерла в воде.        Что я могла на это ответить?        Сэмюэль легонько задел её своим костяным плечом и пробормотал что-то, похожее на «Потом».        Тоби попыталась поймать мой взгляд — глаза её всегда походили на вот-вот готовые потухнуть угли, и не изменились и за десять лет — и расцепила скрещенные руки.        — Сначала — дом-убийца, потом — всё остальное, — заключила она и тоже примкнула к окну.        — Почему обязательно убийца?        — Потому что иначе ты бы не притащила его сюда, — Тоби приподняла полупрозрачную бровь. — И, кстати...        Я наконец подняла на неё взгляд.        — Добро пожаловать домой.