Все начиналось с шепота

Если его не будил страх и желание бежать, значит — из его живота уже торчала рукоятка ножа. Иногда — из груди. Но когда ему все же везло и путь к отступлению был открыт, он вскакивал и, хватая лежащие тут же рядом очки, резким движением отдергивал полог палатки, как актер, торопящийся на сцену — театральный занавес, и со всех ног пускался в сторону леса. В ночной темноте он двигался наугад — спотыкался о корни гигантских деревьев, получал в лицо, точно розгами, упругими ветками, вздрагивал от совиного уханья и постоянно оборачивался назад… Никого. Казалось, что все в порядке и погони за ним нет, но Зик никогда не полагался на это обманчивое чувство. Пульс сломанным метрономом стучал в ушах, катившийся со лба пот застилал глаза, а воздуха в легких было так мало, что не хватало даже на самый короткий вздох. Он останавливался, складывался пополам, уперев руки в колени, и кашлял. Наружу просился крик, но сил закричать просто не было. Что-то неотвратимо надвигалось — Зик всем нутром это чувствовал. Но какая-то глупая эфемерная надежда не позволяла ему сдаться здесь и сейчас. Надежда на то, что у него еще есть немного времени. Хватая ртом холодный воздух, Зик думал, на что потратил бы его. На разговор с отцом? На выяснение отношений с Эреном? А может, на то, чтобы в тишине и спокойствии, с видом на море, выкурить свою последнюю сигарету? Нет, наверное, один раунд бейсбола с господином Ксавьером стал бы его последним желанием. Ни отец, который только и делал, что орал на него, ни Эрен, который лгал, глядя ему в глаза, ни сигареты, от которых саднило горло, не шли ни в какое сравнение с опьяняющим чувством, когда ловишь или кидаешь мяч… Вокруг Зика плотным кольцом смыкалась тишина — даже сова затихла, — и в то самое мгновение, когда он решал, что ради хорошей игры стоит жить, ну, или хотя бы попытаться, его настигала сначала боль, а затем и удар. Это было так закономерно и логично, что Зик даже кивал, мол, вот как, я ждал. Боль — понятие относительное, особенно, когда ты звероподобный титан. Над его телом издевались и не так, но с Леви все было по-другому. Леви ломал его в первую очередь эмоционально — все начиналось с шепота о том, какой он, Зик, жалкий человек, а заканчивалось громогласными тирадами о том, какой он бесполезный воин и никчемный сын. Слова, одно за другим, капали на мозг, подобно воде. Точно та самая китайская пытка. При таком раскладе то, что, в конце концов, Леви добивал его ножом походило на помилование. Даже больше: не благословение ли это — умереть на руках и от руки злейшего врага? Нет. Не помилование и не благословение, а единственный способ избавить их обоих от мучений. Зик лежал на спине и глядел на небо — яркое, бесконечное и голубое небо без единого облачка. Глаза, будучи не в силах сфокусироваться на одной точке, бегали из стороны в сторону. Голова покоилась у Леви на коленях, и Зик кожей чувствовал, как ремни униформы неприятно впиваются ему в затылок. Одной рукой Леви перебирал его волосы, зарывался в них рукой, пропускал пряди сквозь пальцы, а другой — вкручивал поглубже нож ему в сердце. Грудная клетка была вся в крови. Кровь стекала и пачкала зеленую траву. Леви что-то тихо и неразборчиво напевал себе под нос, а Зик пытался припомнить хотя бы одну молитву. На всякий случай. — Все в порядке? — Леви склонялся над его лицом. — Почему Каин убил Авеля? — едва шевеля губами, спрашивал Зик. — Разве это важно? — Да. Леви замирал, и в его молчании, как в мареве, проплывали летние запахи камнеломки, ириса и лаванды, а еще заливистые трели соловья и шелест травы на ветру. Леви никогда не отвечал, хотя Зику казалось, что его ответ, может даже одно единственное слово, все прояснили бы — и после продолжительного и страшного шторма из-за туч наконец показалось бы солнце. Но Зик всегда упирался в высоченную непробиваемую стену. — Зик! — Да? — Зик! — Что, Леви? — Проснись ты уже, черт тебя дери! — Зачем? Он просыпался и натыкался взглядом на перекошенное лицо Леви — на нем, как в открытой книге, можно было прочесть и страх, и заботу, и сожаление. И сердце Зика вмиг исполнялось такой нежной благодарности, что щемило за грудиной. Он хотел бы протянуть руки ему навстречу, но сон, все еще звучащий эхом во всем теле, напоминает ему о том, что он мертв. Вернее, пока не воскрес. — Ты в порядке? — спрашивал он. — Блядь, — выплевывал Леви, а затем устало прикрывал глаза и нажимал на веки большим и указательным пальцами. — Твои кошмары скоро и меня доконают. Может, сходишь уже к мозгоправу? — Извини, что разбудил. — Тебя никто не просил извиняться. — Леви ложился рядом с ним, обнимал поперек груди, крепко, до боли прижимал к себе и утыкался носом в предплечье. — Что тебе снилось? Может, расскажешь уже? — Не думаю, что это имеет значение. — А что имеет? — Вот это, — Зик клал руку поверх чужого запястья и невесомо гладил. За что ему это все? Чем он это заслужил? Почему этот человек среди всех людей выбрал именно его?.. До встречи с Леви Зик не знал, что так — трепетно, горько, счастливо — вообще бывает, а затем, только увидев его, потерял голову. Зик не мог с уверенностью утверждать, что Леви питал к нему чувства такой же силы, они никогда не обсуждали подобные вещи, но эти сны — про прошлое или про будущее — внушали надежду, что их связывало нечто покрепче съемной квартиры, общего быта и золотых колец на безымянных пальцах. Зик не верил в случай или удачу, зато верил в судьбу и был убежденным фаталистом. Кошмары начали мучать его чуть больше года назад. Они были отрывочны и не всегда логичны. Впрочем, какие еще могут быть сны? Однако чем больше он страдал под их бременем, тем больше деталей собирались воедино — и теперь Зик любовался целым витражом, сложенным из тысячи стеклянных разноцветных кусочков. Конечно, знание того, что он звероподобный титан, мало что принесло ему, но с ним появилась и какая-то определенность. Так Зику было спокойно. Так он мог хвататься хоть за какие-то факты, даже будучи во сне. Неясным, туманным, непостижимым оставалось лишь одно, а именно… — Леви, скажи, за что ты мог бы меня прикончить? — За такие вопросы, например. — Я серьезно, — спрашивал Зик и терся подбородком о темноволосую макушку. Обнимать Леви вот так просто после всего, что ему снилось ночи напролет, казалось чем-то фантастическим. — Я тоже. Леви из его кошмаров был другой, но у Зика не было сомнений, что это был его Леви. Что-то произошло, что-то проложившее между ними пропасть в миллион световых лет. А еще там была ненависть, месть и голод. И если сначала Зик горел тем, чтобы выяснить, как они докатились до такого, то потом смалодушничал — а вдруг всплывшая на поверхность истина перевернет все с ног на голову? И не только во сне. Поэтому отныне он убегал. Долго и упорно. Реальность тоже убегала сквозь пальцы. Иногда он понятия не имел, где находится. Леви был прав — ему давно пора наведаться к психотерапевту, но что-то подсказывало, что привычные традиционные практики здесь не помогут. Пока у Зика был один проверенный способ быстро сориентироваться во времени и пространстве. Казалось, до этого он мог парить где-то в стратосфере, а может и того выше, но в какой-то момент нужно было возвращаться, и ответ на единственный вопрос притягивал его, подобно спутнику, обратно к земле. Землю звали Леви. — Эй, — позвал его Зик. — Чего? — Почему Каин убил Авеля? — Потому что был завистливым и злым ублюдком. Зик довольно ухмылялся и задумывался, на что потратил бы отведенное ему в этой реальности время. Ни отец, который только и делал, что орал на него, ни Эрен, который лгал, глядя ему в глаза, ни сигареты, от которых саднило горло, не шли ни в какое сравнение с опьяняющим чувством, как Леви прижимается к нему под одеялом...