Нашей же кровью

я бесстрашно ладони тяну,

чтобы монстра сильнее обнять.

на коленях стоя, поклянусь

прошептать ещё тысячи клятв.

— Мари Ром

Узорчатая лепнина стен оказывается шершавой на ощупь: тонкие пальцы обводят витки, в странном стремлении запомнить каждый штрих. Стук каблуков утопает в густом, словно звериная шерсть, ворсе ковровых дорожек, но и без них она смогла бы двигаться бесшумно, подобно тени, ниспадающей от заглядывающих в широкие окна деревьев. Половинчатая бело-костяная луна делает очертания этих теней более зловещими в своей чёткости. Теперь кончики пальцев едва касаются стены, венчаясь пиками вырастающих когтей — так в ней просыпается нетерпение, рвётся с цепей, подобно бешеным псам, в чьих пастях вспенивается слюна; так поднимает голову лютый, неутолимый голод. Он распирает ей кости, сводит челюсти едким желанием вывернуть их, чтобы избавиться от мерзости нахлынувшего ощущения. Любой другой ночной монстр корчился бы от боли, готовый отдать всё за один-единственный глоток заветной, дурманящей крови. Отравляющей крови. Алина сглатывает вязкую слюну. Во рту то солоно, то горько или вовсе предвкушающе сладко. Биение единственно-верного сердца в недрах Малого дворца ведёт её по коридорам, подобно маяку. Алина могла бы услышать перезвон каждой жизни в этих стенах, ощутить кожей, как вибрирует, почти гудит кровь в натянутых сосудах — слишком заманчивой песней, барабанным боем, что приглашает вступить в кровавый ритуал, будь то смертный или другой вампир, более низкого класса. Более слабый и уязвимый. Заманчиво, да. Но всё же недостаточно. Алина вдыхает воздух, как хищница, идущая точно по следу. Собственная сущность должна быть ей самой противна, но врастает второй (или первой?) шкурой, въедается в клетки кожи, оседает в волосах и том, как дёсны зудят от постоянно стремящихся вылезти из них клыков. Люди нарекли её святой и молятся за здравие вампира, лишь потому что Санкте-Алине не мила людская кровь. Смех булькает где-то в лёгких, так и не вырываясь наружу ядовитой истиной. Ведь она слишком омерзительна в своей простоте. Обычная кровь не способна усмирить жажду Алины Старковой. Она пробовала, хотя предпочла бы забыть этот опыт, как и взгляды Мала после. Укус на его шее не заживал долгие недели, заставляя Алину всячески избегать его и тем самым растягивать одеяло пропасти между ними. Знакомые двери вырастают перед ней, подмигивают ручками-полумесяцами. Нить внутри натягивается, дёргает поводком, и Алина могла бы отдать собственную голову на отсечение серебряной сталью: Дарклинг ждёт её с того мига, как она переступила границу Ос-Альты. Может, и того раньше. Связь между чистокровными — явление слишком редкое, чтобы утверждать наверняка, потому что когда-то люди приложили все свои силы, чтобы стереть высшую касту вампиров в пыль. За что и поплатились после обрушившимися на них несчастьями. Чернота Каньона, полного низшими, ненасытными волькрами тому доказательство. Когда-то они были людьми, посягнувшими на нечто дорогое слишком могущественному существу, а ныне обречены на вечные страдания. Только кому известна эта правда? Правда о ненависти, породившей другую ненависть, чтобы замкнуться в кольцо, из которого Равка не может вырваться уже больше трёх столетий. (И Алина всё ещё отрекается от своей же природы, насильно пробуждённой, каждый раз вспоминая отражающуюся в глазах Мала, её милого Мала, неприязнь к ней, будто она сама подобна волькрам. Или, возможно, потому что её сущность гораздо страшнее.) Она касается языком нижней губы, прежде чем толкает двери: едва, но этого хватает, чтобы они распахнулись под давлением её силы. Ей странно переступать порог, до того оказываясь в стенах чужих покоев по воле возникшей между ней и Дарклингом связи. Алина могла бы и в сей раз ограничиться одним только видением, дуновением ветра и размытым восприятием реальности, где единственным якорем был и остаётся сам Дарклинг. Возможно, этого лжеприсутствия хватило было, чтобы усмирить жажду ненадолго. Вновь и вновь заставляя себя вонзать клыки в собственную руку и подавлять рвущийся с губ скулёж. Но в эту ночь, полную пролитых слёз по любви, которой ей, по всей видимости, никогда не вернуть, так до того и не обретя, голод сдавил горло когтистыми пальцами и повлёк за собой, как непокорное животное, не устрашившись ни расстояния, ни вероятности быть пойманной. Да и кто смог бы её поймать? И сколько ей понадобилось часов? Один? Два? Сущая мелочь, чтобы добраться до столицы. И сколько бы времени в таком случае понадобилось Дарклингу, чтобы отыскать их очередное укрытие? Осознание давит на хребет. Всего лишь игра, всего лишь позволение, пока перерождённая первородная, наречённая Дарклингу женой три столетия назад не наиграется в благодетель. Мерзость. Алина закрывает за собой двери, и чужой голос ударяет ей в спину хлыстом: — Вот уж не рассчитывал увидеть тебя во плоти. Она медленно оборачивается, позволяя багрянцу застлать глаза, выкрасить радужку предупреждением. Дарклинг сидит на краю стола, удерживая на ладони раскрытую книгу. Брови приподняты, в то время как в глазах расцветает расплавленной сталью злое веселье. «Ты предназначена мне с момента своего рождения», — сказал он ей в ту страшную ночь, прежде чем опоил своей кровью; прежде чем потянул за нить когда-то оборванной жизни, насильно сплетая её с той, что принадлежала Алине Старковой. Больше не принадлежит. Глупо было бы думать, что пробуждение вампирской сущности, погружённой, словно бы, в глубокий, беспробудный сон, пройдёт бесследно. Колесо времени, которое когда-то намотало её жилы, разорвало на куски, не оставив в чужом сердце ничего, кроме злобы, вновь начинает свой ход. Пробуждая непрошеные воспоминания. Алина не хочет их, как не хочет проникаться той, какой была когда-то, века назад. Слишком давно, чтобы можно было забыть. Но Дарклинг не забыл. Алина, в самом деле, не знает, забыла бы она сама, отбери у неё кто-то самое дорогое, самое желанное. Наверное, когда она вспомнит собственную смерть, то сможет отчасти понять стремление и жестокость древнего монстра. Но не в эту ночь. В эту ночь она — монстр не меньший. — Оставь свои любезности, — её голос раскатывается рычанием. Клыки режутся, как первые зубы у ребёнка, но только зов здесь иной — сплошь голод. Биение сердца Дарклинга ввинчивается ей в уши, манит сладчайшей из когда-либо звучащих песен. Она не расшаркивается, не меряет шаг: оказывается рядом вспышкой молнии, вырывая книгу из руки, чтобы отбросить на стол позади Дарклинга. Тот не двигается. Не отшатывается, не дёргается, подобно каменному изваянию или вовсе скалам, которые не сдвинуть, сколь ни пытайся. И уж тем более не удивить. — Что, в этот раз ты не будешь говорить, как я ужасен? — он интересуется почти светски, потянувшись к воротнику собственной рубашки. Длинные, холёные пальцы ловко расстёгивают пуговицы. — Ведь людской род точно не заслуживает моей жестокости, да? Алина откидывает его руки, игнорируя дрожь в собственных. Ей пуговицы не поддаются, и она тянет их, вырывая с мясом, обнажая шею, плечи, стаскивая до локтей, хотя она могла бы впиться в него и сквозь одежды. Собственные движения слишком рваные, полнящиеся сводящим с ума голодом. Она слишком долго терпела, убеждая себя, что сможет продержаться; что ей хватит видений Дарклинга и того, как она сама то и дело срывалась к нему, ухватываясь за связывающую их нить. — Замолчи, — Алина не просит. Приказывает. Чужая рука оказывается в её волосах, тянет, раскачивая то рычащее, что вибрирует в груди. Алина вскидывает взгляд, оскаливается. — Ты ведь понимаешь, что каждый глоток моей крови приближает тебя к тому, что ты так яростно отторгаешь? — Дарклинг держит её без труда, напоминая о том, что с его могуществом не совладать полумерами. Алине не сравниться с ним в силе, покуда её когда-то запертая сущность окончательно не выберется на свободу, обретя и память, и былую мощь. Она не знает, чего стоит страшиться больше. Что будет, когда она посмотрит Дарклингу в лицо и увидит не просто чистокровного вампира, поднявшего мятеж против людского рода? Не тирана, когда-то обрушившего на чужие головы кару за убийство единственной, предназначенной ему в вечности? Но пока всё это не имеет никакого значения. Есть только голод, стягивающий всё её нутро в тугой узел. — Не сегодня, Дарклинг, — Алина опускает веки. — Я хочу твоей крови. Сейчас. И ничего больше. Не думать о том, что своим присутствием она предаёт людей, за которых пообещала сражаться. Не думать о ссорах с Малом. Не думать, что каждый пройденный день, свет которого для неё губителен, отдаляет её от него всё больше; не думать, что Мал никогда не примет вампирской природы и уж точно не согласится её разделить. А даже если и согласится, то быть ему после кровожадным монстром, не способным усмирить собственные инстинкты. Совсем недавно она выла в своих комнатах от горечи этой правды. От отсутствия выбора, который у неё отнял Дарклинг. И наступит миг, когда она поквитается с ним за это. Хватка в волосах слабеет. Дарклинг заправляет ей волосы за ухо, обводит самыми кончиками раковину и мочку. Каждое его прикосновение подобно ожогам, оставляемым серебром. Алина подаётся вперёд, наваливаясь на него, заставляя опереться о стол позади. Ладони ложатся на нагую, крепкую грудь. Когти вспарывают кожу, стоит поджать пальцы, и разливающийся в воздухе запах крови заставляет едва ли не скулить. — Долго же ты сдерживалась, — Дарклинг хмыкает, прежде чем наклоняет голову к плечу, приглашающе подставляя шею. Алина облизывает губы, оцарапывается о собственные клыки. Железо вяжет язык, и от него хочется отплеваться, но она только и может, что смотреть на бьющуюся жилку. Завораживающе. — Будь моя воля... — бормочет она, прежде чем приникает ближе, прикипает влажными губами, ведя по коже вдоль, наслаждаясь простым осознанием, что вот-вот получит желаемое. Спину полосует дрожью предвкушения. — Будь твоя воля, ты бы всё равно оказалась здесь, — Дарклинг передразнивает её, беспощадно, зло. В противовес своим же словам его рука ложится Алине на спину, мягко подталкивая. Поощряя. Давай же, святая чистокровная, насыться. Поддайся греху, которого так страшатся любимые тобой смертные. Этого хватает, чтобы она упустила истершиеся вожжи самоконтроля. Клыки вонзаются в чужую шею легко, и Алина подкатывает глаза от нахлынувшего удовольствия после первого глотка: заветная сладость, способная утолить её жажду, разливается во рту. Она слышит и ощущает всей кожей, как Дарклинг содрогается; как сиплый выдох, так похожий на стон, вырывается с его губ. Алина прижимается к нему сильнее, вклиниваясь меж разведённых ног, и делает ещё глоток. И ещё. Женя когда-то упоминала, что укус вампира вампиром слишком интимен, практически запретен. Алина ощущает отголоски когда-то сказанных слов в том, как Дарклинг хрипло дышит, запрокинув голову. Его сердце под ладонью бьётся всё быстрее, громче, в призрачном стремлении отдаться в её руки. Алине хочется вонзить когти в горячую кожу, разворотить грудную клетку и добраться до него, потому что с каждым глотком жажда разгорается тем самым пламенем, в котором когда-то сожгли её прошлую, её забытую. — Алина, — Дарклинг выдыхает хрипло, и так легко представить, как трепещут его ресницы, как движутся его распахнутые губы, произнося её имя: приказом, мольбой. Ласково и требовательно, изламываясь на последнем слоге в той необходимости, которую он не может ныне удержать, намотав цепи на кулак. Точно так же он мог бы схватиться за её волосы. Алина ощущает его зов, его гнедое желание обладать ею, вернуть себе в каждом сделанном глотке. Она не может сдержать хриплого стона, остервенело прикипая к ране и чувствуя, как драгоценные капли утекают из-под её губ. Чистокровные. Проклятые, сводящие с ума создания. Дарклинг обхватывает её за пояс обеими руками, очерчивает ладонями девичий стан от вздымающейся груди до талии, не чураясь откровенности касаний, и прижимает к себе, согнув ногу в колене. Кровь дурманит сильнее всякого кваса или вина, выпитого когда-то, и Алина глубже вонзает клыки, ощущая всем телом напряжение чужих мышц и густеющее в воздухе желание. Сила разливается в жилах патокой, желанным нектаром и предательской мыслью урвать ещё один глоток. И лучше не задумываться, сколь крепка станет их связь и как много воспоминаний пробудится в ней, поддавшейся голым инстинктам, вскоре. Она отстраняется, резко вытаскивая клыки и не думая о причинённой боли. Юркий язык собирает утекшие капли, скользит ниже, по крепкой груди, вздымающейся рывками. Алина обхватывает чужую шею обеими ладонями, фиксируя, пока слизывает последние следы собственного преступления. Инстинкт требует заклеймить, оставить дюжину меток, и Алина едва не переваливается за этот край, в кромешную бездну. Приходит она в себя с трудом, понимая, что потирается о Дарклинга с ужасающим бесстыдством, достойным, пожалуй, животного. И стоит отпрянуть, отшатнуться, но Алина успевает только поднять голову, ощущая, как та начинает кружиться от переполняющей всё тело силы, прежде чем её губы накрывают чужие. Рык в груди Дарклинга схож с громовым раскатом, и Алина стонет ему в рот, разделяя вкус его же крови, пока он ласкает её язык своим и пропарывает нижнюю губу вылезшими клыками. — Перестань, — она хрипит, пытаясь совладать с собственным телом, но ноги едва слушаются, превратившись в две деревянные палки, негнущиеся и ни на что не годные. Сила в ней трепещет крыльями, разгорается губительным солнцем. Теперь Алина могла бы расколоть горы, и всё же ей не хватает воли, чтобы разорвать этот поцелуй. Оттолкнуть Дарклинга, отбросить, выдрать ему глотку собственными зубами — всё это оказывается непосильной ношей. — Я слышу твои мысли, — Дарклинг и смеётся, и кусает словами. Он отстраняется первым, тяжело, надрывно дыша. И выглядит слишком человечно в своей раздробленности, в уязвимости своего желания для древнего существа. Алина смотрит ему в лицо, на влажные с карминовыми разводами губы. Глаза Дарклинга сверкают двумя ониксовыми безднами, завлекая, требуя большего. Алина тянется к его щеке, но одёргивает собственное движение, как если бы убоялась слишком яркого пламени. Собственные губы покалывает едва: заживает оставленный Дарклингом укус. Во рту всё ещё вяжет от их смешавшейся крови, и в груди отчаянно заходится сердце. Совсем как человеческое. Почти. — Тогда ты должен знать, что... — она собирается с духом, делая шаг назад. (Отшатываясь, зная, что в ином случае не сможет воспротивиться этой тяге.) Дарклинг прищуривает глаза. Практически расхристанный ею, он не желает уступать даже сейчас. — Подумай хорошенько, — и накрывает собственную шею ладонью. От укуса Алины наверняка и следов уже не осталось — одни бурые разводы вокруг, смазавшиеся следы от прижимавшихся губ Алины. И такие же — полосами на его груди, где она прикасалась к нему, потеряв голову от жадности и чего-то иного, что Алина не решится озвучить даже в собственной голове. Она пятится к двери, хотя вернее было бы выскочить через окно, прямиком в сад — и к воротам, за них, прочь из крепости, из столицы, как можно дальше, и не оглядываться до тех пор, пока в голове не стихнет бой чужого сердца. (В голову закрадывается ужасающая мысль, что после совершённого ею он не стихнет никогда.) — Это ничего не значит, — говорит она, ища за спиной дверные ручки. — Я найду способ побороть голод. И тебя. Тебя я тоже поборю. Дарклинг поднимается со стола. Несколько тяжелее, и мила мысль, что голова у него немногим кружится. Но взгляд у него ясный и всё такой же тяжёлый. Дробящий кости. Он не стремится натянуть рубашку обратно, и весь его вид вызывает в Алине двойственное желание шагнуть обратно и выжечь себе же глаза. — Обещаешь? — спрашивает Дарклинг. Почти смешливо. И выглядит как первородный грех, которому едва могли бы воспротивиться все святые их мира. Обещаю. Клянусь. Своей, твоей — нашей же кровью. Когда-нибудь. Но Алина позволяет себе слабость, ещё одну на эту полную предательств ночь, и ускользает из комнат прежде, чем Дарклинг потребует от неё ответ. Потому что Алина Старкова не хочет давать ему никаких клятв. Подсознательно зная, что нарушит их все.