блеклые надежды.

— да уж, ясно, — возмущается не находящий нужных слов накахара чуя, понимая всю истинную натуру двадцатилетнего парня, что кажется ему довольно интересным объектом для изучения.       чуя старается поступать всегда осознанно, обдумывая все, но старания не предвещают стопроцентно успешного результата. осознанность действий также не равняется логичности. не будь с ним слабая импульсивность, достаточно часто заставляющая его прекращать некоторые раздумья, то возможно, он прочёл бы того парня за три месяца. но сейчас, по крайней мере начиная приближаться к нему все больше и больше, выставляя ладонь к нему и касаясь кончиками пальцев о холодный, тихий котёл с неизвестно чем, накахара принимал вероятность неудачи. по его субъективному мнению, на этот раз он подготовился не плохо, но и не хорошо.       тот парень помладше, полностью облаченный в чёрный цвет, с такими же глубоко ранеными глазами, пустым, студеным взглядом, который разбавляют лишь светлые концы прядей волос по бокам лица, откашлявшись с неудержимыми адскими звуками, неспешно отвечал с привычной ему серьёзностью: — я должен это сделать… это ведь испытание.       рыжий хмыкает, уголки губ машинально поднимаются и опускаются. он задумчиво сводит взгляд с рюноскэ на некую точку внизу, на улице. это непроходимые заросли криминала, безлюдные переулки, что в темноте распутных и преступных денег растут и умирают. на что же там смотреть? на то, что было увидено много раз? он не улавливает необходимости этого дела, однако не задаёт лишних вопросов. он чувствует, что если выполнит все в точности как жизнь и судьба учили, то до тех пор он сможет полагаться на собственное превосходство. очи жадно поглощают все вокруг, они походят на бездну смерти.       пока рюноскэ молча наблюдает и внимает тому, что делает член исполнительного комитета, тот стряхивает пепел, и вскоре совершается новая затяжка. проходит одна, две, три секунды — и чуя выдыхает дым сладкой ментоловой сигареты, с эйфорией снова отводя взор, но уже куда-то вдаль, в затянувшееся тучами ночное небо. провожая чей-то уезжающий мотоцикл, оставляющий полумрак, в котором рассеивается тонким пониманием жизненных вещей пыль, рыжий подзывает к себе наблюдателя. — подойди сюда.       акутагава от внезапности неловко подаётся назад, потом делает шаг вперёд и все же подходит к старшему. от него веет более манящим морозом, нежели от черноволосого. тот всегда покрыт корочкой льда и рядом с ним ощущается колючая неприязнь ко всему живому. по объяснениям чуи парень анализирует состояние сигареты — до фильтра полностью не дошла, значит можно ещё покурить. накахара же неторопливо поворачивает корпус в сторону рюноскэ, оставляя ноги в прежнем положении — к улице — и вытаскивая свою сигарету изо рта, подносит ее к губам второго парня. он же, в свою очередь, все еще недоумевает и не принимает разумом происходящее. можно сказать, что подсознательно он отвергает данность и этот отказ души резко сказывается на управлении и контроле над собой, отчего у него шатаются колени и еще больше холодеют руки. он и сам не понимает этого факта, но по-иному не думает. лишь задаёт вопрос вслух: — сегодня теплее чем вчерашним вечером. почему так холодно?       акутагава все ещё не берет сигарету, которую первый держит почти полминуты. чуя чувствует сладкий оставшийся свежий привкус после затяжки, сопровождаемый практически не ощущаемой горечью от никотина. он получает неземное удовольствие, занимаясь этим делом. взор пьянеет, юноша расслабляется и опускает подбородок на внутреннюю сторону ладони, согнув руку в локте и оперевшись на край балкона. выпитые два бокала божоле нуво помнятся очень ярко, как и мятного вкуса сигарета. между средним и указательным пальцами левой руки он все ещё держал половину этой сигареты. она сгорала довольно быстро, а стоявший в ступоре парень явно не спешил.       ну или не спешил до той секунды, пока накахара не сказал ему быть поживее. — ты будешь курить? это совсем другая сигарета. тебе может понравиться.       с неслышимым вздохом неловкости акутагава зажал тонкими бледными губами передаваемый предмет и придвинулся ещё ближе к рыжему, встав на расстоянии меньше тридцати сантиметров, он повторил ранние действия старшего — быстрая затяжка, медленный выдох и принятие такой же позы. казалось, что эта пошла лучше, однако спустя полторы секунды он закашлялся, издавая нервные звуки. светлое, бесчувственное лицо побледнело, выдавая свою мучительную, больную слабость перед начинанием чего-то нового.       отвращает его от курения лишь губящий все живое, сотрясающий все ночное небо кашель, после которого, возможно, наступит и кровохарканье. то, чего он не хочет. рюноскэ знает, что ему нельзя показывать свои проблематичность и неудачи, однако ничего с очевидным поделать не может. табак сигареты готов улизнуть, превращаясь в пепел, от его крепко зажатых пальцев. в голове отзвуком передаётся неприязнь к занятию, предложенному чуей и скользят мысли о том, что провались он и опозорься — от него отрекутся вновь.       это единственное, к чему он оказывается неподготовленным. снова перспектива ощутить всю ту боль и страдания, унижение его, казалось бы, самого простого и самого человечного достоинства — той детской, изруганной и перепуганной до смерти тонкой личности — представлялась негативным побуждением отказаться от совершения даже мельчайших ошибок. он не боялся смерти, как многие другие. он не боялся потерять себя, как те жалкие люди, пытавшиеся вернуть себе прежнюю славу, обелив имя. его страшило прежнее одиночество, похожее на темную, бесформенную, бесконечную клетку.       до костей пробирающее, холодное и мрачное, словно отхожее место где-то на улице в беспробудной мелкой деревушке, таилось в нем то, что не приняли. и это «то» было избитым до полусмерти тяжелыми ногами израненного прошлого. покинувшие давно друзья не смотрели на него ласково и заботливо сверху. акутагаве чудилось, что все происходило наоборот — они злы на него. злы по причине того, что был он сильнее них и был для них тёплой защитой. что не дал им защитить когда-то самого же себя. тусклая и полуразбитая, бедно свисающая с потолка его чувств лампа светила остатками жизненного родника. его гонят обратно в школу первоначальной волнительной рвоты его же убеждения… так нельзя. следует тотчас же возвращаться в реальность…       рюноскэ почувствовал подступающий приступ душащего кашля, а затем и кровь на кончике языка. поспешно вручив сигарету накахаре, он покинул балкон, где они пытались уединиться. он направился прямиком в уборную этого чертового здания, которое так и не успел исследовать. как же его раздражала вся эта ситуация и вся эта вспомнившаяся не вовремя история. однако, он осмелился на свой же страх и риск и сумел предположить, что произошла данность не от курения и вовсе не пассивной версии занятия сего. а от чего?       действительно. это новый вопрос, на который следует найти ответ. неважно, будет ли он готов к нему или нет — нужно принять очевидное, посмотреть крепко сжимающей в своих руках, острым предметом бьющей правде в глаза. все равно и на то, что ответ может затеряться в непроходимых лесах и джунглях из его спутанных некогда всеми людьми и другими эмоциями чувств. он должен проявить твёрдое хладнокровие, невзирая на то, что почти вскипел минуту назад. он должен был наплевать на тот факт, что цунами из его слез могло обрушиться на все живое. хрупкое «почему я так слаб» разлеталось мелкими кусочками «обязан» во все стороны внутреннего конфликта. все в юноше бурлило и вздымалось, походя на бушующий шторм в открытом море. лезвие бритвы, острие ножа, кончик кинжала по которому так долго ходил акутагава рюноскэ потерял последний слой защитной пленки и представлял из себя бомбу замедленного действия. неверный шаг, неверное слово — и пострадают даже свои люди. мысли расшатывали и без того хлипкое самочувствие, рассыпавшееся новым отсчетом времени песочных часов. он не мог отделаться от чего-либо запросто; везде приходилось потеть и пытаться, на встречу лететь и стараться. не ради себя, а ради других. злость усиливалась, но она являлась одним из пунктов того списка неосуществлённых вещей и событий в его жизни. жалок ли он? безусловно.       ему показалось, что живет в симуляции, иначе как объяснить то, что из своих людей ему никто не дорог, в то время как они между собой налаживают различные контакты, желают не упустить из виду друг друга с течением времени и обстоятельств. стало быть, загружать себя излишними вопросами крайность, заполоняющая любого, но его в особенности? и ведь это очередной вопрос. пытаясь этого избежать, вслепую он нащупал лишь одну цельную стену и делал бесконечные круги, игнорируя очевидный другим, но не ему выход. ему плохо. ощущение, будто бы все органы непослушно катаются, сворачиваются, а артерии и вены непроизвольно вливают кровь друг в друга, и она приносит невыносимую боль. он пытается к ней прижиться.       но разве хоть кто-то привыкал к постоянной боли? все, кто так пытались сделать, умирали от проблем с сердцем или добровольно решив, поскольку терпение прерывается там, где открывается последняя точка раны. боится смерти и скрывает это, ведь его страха достаточно, чтобы изувечить все больное дважды. он ещё раз пристально сморит в своё отражение в зеркале. он.

***

      рюноскэ решился больше не тянуть времени и по возвращению к накахаре, который ждал его, по своему мнению, недолго, оповестить обо всем наболевшем и надуманном. почувствовав некую, худо доносящуюся теплоту огня от рыжего в первый раз, он осмелится подойти чуть ближе. однако, необходимо следить за собой, иначе придя к костру вплотную, можно и умереть… нет! не нужно о таком думать. всего лишь подойду. — рюноскэ, это ты? — чуя опередил его, проявляя заинтересованность и необычайное терпение все больше и спросив сразу же, как услышал тихий скрип балконной двери. он стоял спиной, но будто бы видел до мельчайшей подробности рюноскэ. вошедший предпочёл проигнорировать этот вопрос, мысленно хмыкнув, а у первого парня произошло подсознательное единение с ним, поэтому тот задал следующие, интересующие его вопросы: — ты в порядке? сильно же тебя… потрепали вполне обычные сигареты. выглядишь, честно говоря, неважно.       акутагава грузно вздохнул и поднеся к губам кулак, негромко прочистил горло, создавая имитацию скорого начала разговора. его сила воли вышла за пределы возможностей, данных ему изначально то ли самим собой, то ли внешними факторами. случай пятиминутной давности наплыва негативных и нейтральных эмоциональных посетителей был забыт сию секунду и закопан глубоко под его серой разложившейся стеной, к которой он прислонялся в моменты отчаяния, ставшей отныне холмом из праха. сложив своё тело небольшой массой и хрупким силуэтом у ног чуи, он пытался завязать беседу… «я…» — рюноскэ, твоё доверие было подорвано многими людьми не раз, однако… — настала характерная вопросу неловкая пауза, — доверился бы ты мне?       внезапность вопроса загнала его птицу горячих желаний со сломанными крыльями в угол, заставив жалобно трепетать от страха и на мертво-кровавой почве ползать, умоляя забрать любые слова о скулящих, о горько болящих ранах обратно. акутагаве приходилось прочитывать всю истинную сущность многих людей насквозь лишь по разрозненным и некогда подслушанным отрывкам фраз, и имея этот опыт, рюноскэ признаёт, что сказанное накахарой становится явным — стоит слегка копнуть поглубже и открывается целый мир намеков человека, которые он посылает непреднамеренно и не планируя выставить себя таинственной личностью, скрывающейся за сотней-другой деревянных титулов, поддельных имен и несуществующих людей. — если хотите услышать мое точное мнение, то перейдите к конкретным вещам, — сквозь туманные и неперспективные от слова «совсем» раздумья, черноволосый произнёс хоть что-то в ответ.       накахара обязан сделать это, даже если в конечном счете опозорится или останется с бесполезным ему результатом. в конце концов, — как думал он — все его планы стали очевидными. жалкое существование факта приглашения покурить вместе рассыпалось на мельчайшие кусочки неэффективных стараний скрыть правдивую историю, на частицы, впивавшиеся в кожу подобно стекловате. пока чуя издалека наблюдал за всеми, медленно перетекающими из желаний в апатию, событиями жизни рюноскэ, второй непоколебимо шел к тому моменту, в который он должен будет понять, что его жизнь прожита не бессмысленно, пусть и с неограниченным количеством неприятных ему людей и ощущений. — рюноскэ, не пойми меня неправильно, однако я нейтрален к тебе. я не ненавижу тебя и не испытываю к тебе неприязни, но я и не отношусь к тебе как к брату или другу. будь сейчас не та атмосфера и ситуация, то ты бы вскипел сию секунду и убил меня, но только послушай! скорее, я отношусь к тебе как к своему сокамернику, поскольку иногда предполагаю, что ты хотел бы завязать со всем происходящим, одновременно мучающим тебя воспоминаниями прошлого и, наконец зажить нормальной жизнью, избавившись от своей способности, которая могла бы доставить неудобностей вне тьмы. но у тебя есть конкретная цель, о коей ты иногда забываешь и своевременно вспоминаешь, чтобы не разогнаться до отметки выше предела и потери собственного пульса. верно ли я тебя понимаю?       акутагава был резко негативно удивлён тому, что данный парень смог его понять и при чем правильно передать все надуманное за такое большое количество времени. не раскрывая всех карт сразу, он кивнул и после совершенного жеста соизволил продолжить прерванный монолог: — несмотря на нашу разницу в возрасте (которую ты, вероятно, назвал бы смешной, чтобы выражаться подобными эпитетами), я не ощущаю себя каким-то человеком действительных и опытных взглядов. во мне пылает любовь к мафии, коллегам, убийствам и прочему, чем мы тут занимаемся, но это самообман, и не более. это я смог осознать лишь после того, как услышал твою речь, гласившую, что «извращаться, искажать правду — удел слабых сторон человека, ощущаемых только на подсознательном уровне и избегание реалий мира и неудач, поэтому слабостью и немощностью оправдывают себя люди, неспособные выживать». да, я подслушал отрывок из твоего ответа на благодарность клиента и его похвалу. я размышлял над тем, что творю в жизни-то своей и пришёл к выводу, что понял тебя, сделав не бессмысленный круг, пройденный не раз. за предоставленную возможность следует и подобающее огромное спасибо.       брюнет попытался встать и сойти с места из-за того, что понимал грядущую ситуацию. он предпочитал избегать конфликтов в себе, порождаемых другими, но к сожалению, как бы он не хотел этого сделать, на этот раз его попросили остаться. точнее, чуя может и в грубой форме, но все же оставил акутагаву рядом с собой, схватив за край плаща. — сядь, — его ласковый и спокойный тон голоса сменился на более властный, а через краткое мгновение слова полились вновь, но уже как в первый и последний раз, — тебе не стоит уходить. я прошу тебя дослушать и уже потом делать выводы о моей персоне, решать все вопросы.       рюноскэ не сел, но подошёл вплотную к чуе, легко положив ладонь на его плечо, накрытое белоснежного цвета льняной рубашкой, пошитой в размере больше обычного размера чуи, и стянутой тонкой чёрной кожаной портупеей с различными металлическими вставками. его такие же широкие, иссиня-чёрные джинсы, подогнутые у щиколоток и заношенные кеды дополняли верхнему образу неряшливости, нашептывали о яром безразличии хозяина к самому же себе. огненные волосы колыхнулись, когда он внезапно повернулся ко второму парню, а тот, испугавшись, почти убрал руку, однако потянулся сам к нему: — после всего надуманного, я ещё долго разбирался в себе и только потом отважился пригласить тебя. изначально, понятия и не имел какой способ буду применять. вскоре мою голову просветила некая расплывчатая картинка будущего, случившегося при помощи исполнении уловки в виде приглашения подышать сигаретным дымом. ты сам наблюдал за моим провалом и как осознаёшь, сейчас я стал говорить прямо, не позорясь своей вонючей индивидуальностью. — что вы хотите? — младший отчаянно нуждается в признании своих чувств к нему самим же собой, — это начинает нагнетать.       он молчит. ничего не говорит. и скорее всего, уже не скажет, поскольку обидится, признав гнусность ситуации про себя. последний шанс улетит в даль ночной охоты на приятные воспоминания, отдалившись от брюнета. стоит ли ему не отдавать себя в объятья пытливых, но тревожащих душу глаз пугающей и утапливающей все глубже в себе темноты? жестокость продолжит арендовать его сердце, как жилище, сколько бы он ее не выгонял, но жить ею он не собирается. акутагава старается не терять время и способность рассуждать. думает и выстраивает в голове варианты развития дальнейшего плана чуи. — давай вместе сбежим. ничего не скажем, уедем в отдаленное место, начнём все заново, но уже вместе? — п… побег?! — акутагава выдаёт возглас, а вместе с этим управлению поддаётся и взгляд. поначалу он возмущён, негодует и так удивлён одновременно — ненадолго. эйфорический вздох и искра в темных, отражающих все глазах. они будто ожили в полумрачном танце нового брака между райской прохладой ветров и забавной альтернативой в виде грешного бездействия. — ну, да, — кивнул мгновенно накахара, затем сведя взгляд на нацепленный кейс от беспроводных наушников на пояс джинс. он достал левый и протянул акутагаве, а правый поднёс к своему уху.

***

      достаточно продолжительные путешествия на мотоцикле под обтянутым массивными облаками небом, прогулка пешком во влажном лесу в душный день или прослушанные любимые песни в белые ночи при исполнении миссий за границей делали чую чуей и лишь укрепляли его родные и тёплые, но все ещё неточно определенные чувства к молодому юноше в чёрном плаще, который укладывал в командировки по минимуму вещей и всегда спал в самолёте, оправдывая это попыткой избежать головокружения и тошноты.       акутагава казался ему до боли притягательным своей бесчувственной самостоятельностью, маскирующей абсолютно любую травму. горестно склонённая голова над неким журналом, лежащим на маленьком квадратном чайном столике из плотно спрессованных и окрашенных в умбровый цвет невидимо посылала намёки о приближающемся выходе в свет тускло горящих ламп в соблазнительно темных оттенках просторных комнат и выполнении запланированных дел. бёдра испуганной нимфы в паре с бистровым оттенком обволакивали комнату и подобное сочетание, казалось, заодно давало приятный аромат. в углу дивана, заставленного подушками, было припрятано старшим запасное оружие. — эта по-крупному заряжающая в табло и по-взрослому хуярящая в висок пушка спасала меня не раз. воспользуйся ею, уж мы-то точно наведём свои порядки здесь, — в сторону рюноскэ чуя подал красивый чёрный пистолет с выгравированным именем хозяина на рукояти. в его голосе ощущалось злорадство, которое он искренне пытался подавить.       балкон, с которого вернулись парни, был расположен по одну сторону дороги. не такое уж и крупное пятиэтажное здание, находясь в полной тени более масштабно осуществлённых проектов, содержало в себе около двадцати пяти человек, не беря в расчёт дьявольски заведённых и внезапно сплотившихся юнош. души бормочут что-то на своём языке, акутагава же, переминаясь с ноги на ногу, изучает данный ему предмет, пока чуя, набравшись смелости и сил, энергично и шумно перепрыгивает диванчики, кресла, столики и тумбочки, приближаясь к выходу. на его лице написана ухмылка, что исчезает, сменяясь непониманием нерасторопности рюноскэ: — ты чего стоишь? пойдём!       он посмотрел на старшего вновь опустелыми глазами. он понимал, что идти против тех, кто давал ему все слишком страшно и выйдя из себя, можно перестать контролировать вообще что-либо и убить даже свою персону. неуверенность, подпитывавшаяся боязненным соком, так и сочилась из полученных ран. парень потупив взгляд, отвернулся с нарастающей пеленой вздымающихся слез в глазах, однако предлагать свои варианты казалось ему таким же странным, как и убить всех. накахара удивленно поднял брови и затем собирался выразить только что посетившие его мысли, но не успел, так как был опережен сказанным едва заметно всхлипывающим брюнетом: — знаете, я… хотел бы покончить с этим. раз и навсегда. так сказать, без убийств покончить с убийствами. вы понимаете меня?       накахара подошёл ближе и положил руку на его плечо ровно так же, как и он пытался данность сделать. это был теплый жест, показывающий несказанную, но очевидную искренность и сочувствие со его стороны. второй парень был готов навзрыд заплакать, но очень крепко держался, рассматривая и вертя в потных ладонях оружие то так, то сяк. рыжий же, не стерпев подобного, случающегося уже во второй раз, заключил акутагаву рюноскэ в свои ласковые и как показалось им обоим в тот момент, вечные объятья. он положил свою голову, полную мыслей о пылких чувствах на плечо, заодно поддерживая темноволосого юношу. в растерянности взор рюноскэ потерял фокус, а из рук выскользнул чёрный пистолет. — ты не обязан делать того, чего тебе не хочется. давай оставим все и просто уйдём?       он промолчал, поскольку в нужный час заглатывал вырывающиеся и такие непослушные капли слез, однако они оба поняли друг друга. они осознали, что им следует бросить на их загадочный уход светлую тень отблеска звёзд пасмурной ночи.       не нужно ожидать перемен, когда они сами могут ими стать.