'we're still doing science, sir

Aperture Science — полный жизни комплекс, воплощение счастливых восьмидесятых, улыбчивые лаборанты и сосредоточенные на своих задачах ученые, излишне яркий свет и подбадривающие сообщения по громкой связи. Рэттман влюблен в свою работу, но чувствует, что не принадлежит этому месту. Я бы лучше слетал на Луну, вздыхает Даг: создание за стеклом, с поразительным упорством старающееся их всех убить, не внушает ему ровно никакого доверия; оптимизм же коллег вызывает только беспокойство. Заговаривать с ними на эту тему бесполезно: все, как один, доверяют Джонсону и являют собой воплощенный энтузиазм. В комплексе не любят сплетен, но вскоре на Дага принимаются посматривать с легким нетерпением, как на надоедливого ребенка, задающего вопрос в тысячный раз, и отпускают раз за разом шутки о его диагнозе. Рэттман опускает руки. Aperture Science — руины, по которым еще читается былое величие обиталища науки, но природа понемногу берет свое, оплетает разрушенные стены и потолки крепкими лозами, скрывает солнечный свет, небрежно раскидывает на верхних этажах мох и редкие кустарники, цепляющиеся за жизнь с поразительным усердием. Рэттман с шумом подтягивает к себе скрипящую лестницу и карабкается наверх, к дыре в потолке, чтобы убрать закрывающие солнечный свет листья: дыра слишком мала, чтобы он смог выбраться самостоятельно, но спасение жизни еще одного узника комплекса он считает своим долгом. Рэттман — единственный выживший, когда-то уцепившийся за существование только благодаря своей паранойе. Причина его паранойи властвует над комплексом безраздельно. Верхние этажи и рассыпающиеся закоулки ее не интересуют: ее бесконечное любопытство сосредоточено на тестовых камерах, головоломках из послушных механической воле панелей, лабиринтах, полных смертельных ловушек, вот только подопытных уже не осталось — утонули в кислоте, погибли от турелей, были раздавлены прессами, разрезаны лазерными полями. Наиболее удачливые сгорели в последней камере — и вряд ли мертвые глаза успевали заметить изящно скроенный механизм, скрывающийся за панелью для того, чтобы забрать ручное переносное устройство для создания порталов. Будьте спокойны, оборудование не выйдет из строя и не причинит вам вреда до того, как вы торжественно обратитесь в пепел. Все приборы лаборатории порталов выдерживают температуру до четырех тысяч градусов по Кельвину. Пепел однажды высыпается из надтреснутого куба, наполовину сожженного, наполовину покрытого влажным мхом, стоит любопытному ученому заглянуть внутрь, раздвинув неподатливый металл рычагом. Посреди пепла обнаруживается ламинированный бейдж стажировщика — иррациональная сентиментальность или зашкаливающая практичность? — но имя непривычный еще к подобному Даг, скорчившийся от приступа тошноты, рассмотреть не успевает. То, что человеческие кости сгорают при температуре в полторы тысячи градусов по Кельвину, он знает прекрасно. Причина его паранойи следит за ним постоянно, знает, где он прячется, но не может до него достать ни одним из своих хитроумных приспособлений. Ловушки Рэттман успевает изучить до последнего дюйма, комнаты всплывают в сознании каждый раз, когда он направляется за припасами. В кладовке он обнаруживает новенькую блестящую камеру — и в бессильном, тупом бешенстве сбивает ее со стены пустой жестяной банкой спустя несколько минут бесплодных попыток. В целях соблюдения безопасности проведения утвержденных программой опытов просим вас не уничтожать оборудование первостепенной важности. Да пошла ты, коротко огрызается Даг. Распихивает припасы по карманам лабораторного халата, засовывает в сорванный когда-то со стены туристический рюкзак, выдаваемый за часть экипировки космонавтов, и трусливо, перебежками, сбегает в ближайшее из собственных убежищ, сверху донизу покрытых строчками из песен и стихов. Последние капсулы зипрасидона он прячет в ржавом уже собственном шкафчике, рассовывает по мелким тайникам, тщательно записывая каждую деталь, которая может пригодиться в поисках, просыпается посреди ночи, листая дрожащими руками исписанный блокнот; Рэттман бормочет состав лунного геля, Рэттман порывается убить себя, раз за разом выцарапывая рецепт торта на поверхности из лунного камня, жадно вдыхая мелкую пыль — говорили, именно это убило Джонсона, — стискивая острую крошку в мокрых ладонях до врезающихся в кожу осколков. Рэттман слишком труслив, чтобы убить себя самостоятельно, но еще не настолько свихнулся, чтобы позволить убить себя ей. Она заманивает его к себе со всей доступной ей хитростью: рецепты торта по громкоговорителю, записанные разговоры сотрудников, реклама отталкивающего геля, неплохо склеенная дорожка из сообщений Кейва, только вот Джонсон никогда даже фамилии его не знал, не говоря уже об имени, и Даг забивается все глубже по своим норам, сбивая по пути камеры и делая отметки на панелях, чтобы знать, что она их не сменит, не утянет его силой в очередную тестовую камеру. Самопровозглашенная же королева комплекса знает все на свете: знает, где расположены тщательно спрятанные тайники, знает, что запасы подходят к концу, знает, что депривация сна используется при лечении депрессивных расстройств, знает, что Рэттман чуток к громким звукам — почему бы не включить корабельную сирену или приняться настраивать бесполезную систему безопасности посреди ночи? Рэттман еще может отслеживать время суток, он приходит к отверстию в потолке и смотрит на далекую луну, засыпает, вытягивая руку к прохладной зелени и погружая в нее пальцы. Треть его времяпрепровождения приходится на разговоры с кустом. Он спит по часу в сутки, затыкает уши обрывками лабораторного халата, все равно просыпается из-за собственной тревожности, голоса в воспаленном разуме наперебой рассказывают о способах самоубийства, вычитанных когда-то в вестнике комплекса — разве Black Mesa может похвастаться тем, что 47% ее испытуемых были номинированы на премию Дарвина? Даг вычитывает имя мучительницы в одном из заголовков старых газет, упрощает его до простого “Глэд” и исписывает те панели, до которых она может дотянуться, мольбами остановиться. Панели наутро сменяются на безупречно белые, погребая под собой остатки мха и кустарников, а Рэттман осознает, что проспал дольше обычного. И что с того, что ему не с кем поговорить? Вскоре все повторяется: небольшая передышка сменяется очередной бессонницей, корабельными сиренами, стаканами лимонного сока, этилово-бензоловыми рыбками, органическими соединениями в форме рыбок и осадочными породами в форме осадочных пород, гудками парохода, издевательскими советами покинуть помещение в связи с пожаром, в связи с наводнением, в связи со стаканом полусладкого шоколадного печенья. Рэттман, рыдая, с трудом волочит ноги в первую попавшуюся тестовую камеру. Меня радуют ваши успехи и веселят ваши неудачи, механически сообщает громкоговоритель, но пять раз назад стало уже не смешно. Панельный мост под ногами угрожающе исчезает, подбираясь к Дагу, но тот уже не шевелится, с безразличием наблюдая за приближением собственной смерти. Стены раздвигаются, обнажая механическую изнанку комплекса: ни дать ни взять свет в конце тоннеля, разве что ведет в никуда. Нестационарные леса подхватывают Рэттмана, плавно направляясь в святая святых, центр управления диспетчером испытаний центра развития, красный телефон на посту и десяток камер, направленных на воплощение любопытства во имя науки; Рэттман беспечно падает на спину, свешивая ногу с лесов и закрывая глаза, и думает о том, что ему совершенно все равно, что она собирается с ним делать. Табличка с экстренным отключением диспетчера испытаний проплывает вдалеке, ускользая от внимания обессиленного Дага. Леса останавливаются аккурат под отверстием в потолке. Поздравляем, испытание окончено. Мы рады видеть, что вы преодолели последнее испытание, в ходе которого мы притворялись, что хотим вас убить. Экспериментальный центр заботится о физическом и психологическом здоровье участников испытаний. Вам будет предложена возможность выговориться перед дипломированным сочувствующим слушателем. На едва сползшего на холодные панели Рэттмана падает куб-компаньон.