Шестнадцатиление демона

Уныние завладело разумом. Пустые стулья у шикарно накрытого стола, чуть сдувшиеся шары, парившие между полом и потолком, тусклый свет люстры — всё это удручало. Зала была обставлена очень богато: посередине стоял длинный дубовый стол на пятьдесят персон, вокруг него — дорогие резные стулья, стены украшали изящные бра и кашпо с прекрасными сиреневыми цветами. Сам стол ломился от различных яств, на нём стояли позолоченные канделябры с давно потухшими свечами, пустые китайские вазы. В этом огромном помещении с поистине королевским убранством сидел лишь один человек. Притом подросток. Тёмно-каштановые волосы непослушными локонами спадали на его лицо, закрывая обзор и щекоча уши. Юноша медленно резал почти доеденный стейк из красной рыбы, и гробовую тишину залы периодически пронзало скрежетание вилки и ножа, соприкасающихся с тарелкой. Парень постоянно поджимал пухлые губки, тёр раскосые глаза тыльной стороной ладоней и судорожно вздыхал. Никто не пришёл. Снова. В шестнадцатый раз Чонгук празднует свой День рождения, и в шестнадцатый раз никто не приходит. Внутри у него всё переворачивалось, ломалось, рвалось и отдавало глухой болью где-то в грудной клетке. Парень не мог точно сказать, болело ли это сердце, потому что очень сомневался в его наличии в собственном теле. Не зря ведь Чонгука называют демоном, не зря боятся и обходят стороной. Наверное, они правы. Наверное, он и не человек вовсе. Наверное, у него нет ни души, ни сердца. У него не было друзей, не было родственников, не было приятелей, не было даже врагов. У него не было никого. Вокруг Чонгука были лишь равнодушные самовлюблённые трусы, которых он не делил на какие-либо категории. Да, у него были мать, отец и две сестры с братом, были и одноклассники, и соседи. Но парень никого не выделял из общей массы, серой и бесполезной. Что толку делить людей на группы, если все они так или иначе ненавидят его? Последний кусочек рыбы исчез во рту юноши, и он немного отодвинул от себя пустую тарелку с серебряным ножом и вилкой. Затем взял бокал с красным вином и, отпив немного, вдруг сжал его с неистовой силой. Хрупкие стеклянные стенки с хрустом разломились на мелкие кусочки, вонзаясь в белую кожу Чонгука. Острая боль вспыхнула в повреждённой ладони, но юноша не спешил разжимать пальцы, вытаскивать осколки, обрабатывать раны. Ему это было ни к чему. Кровь заалела на ладони и, перемешавшись с бордовым вином, начала стекать по руке, окрашивая манжету белоснежной некогда рубашки и капая на отполированный паркет. Гук заинтересованно глядел на собственную кровь, радовался, что его правое веко дёргается от боли, что мышцы сводит судорогами, и ещё сильнее сжимал в кулаке остатки бокала. Он был безмерно счастлив, что не утратил способность чувствовать, и замечал, как сильно в висках отдаётся эта дикая, но упоительная боль. Пытаться совершить самоубийство не вариант, парень точно знал это. Максимум, которого он может добиться подобной попыткой, — это очередной месяц в психбольнице со связанными руками. Поэтому Чонгук просто раз за разом причинял себе боль. Он знал, что даже сейчас прихвостни отца наблюдают за ним через камеры и докладывают своему начальнику о каждом действии его драгоценного сына, но ничего не могут сделать, ведь его жизни ничего не угрожает. Таковы правила. Абсолютно внезапно в груди юноши вспыхнула ярость, он вскочил на ноги и, приложив максимум усилий, смёл со стола часть блюд. Его глаза загорелись гневным огнём, разум затуманился, и Чонгук принялся колотить кулаками по столу, разбивая оставшиеся на нём тарелки и кувшины. Словно разъярённый бык, он кричал, бил по стенам, срывал горшки с цветами, обрывал занавески, скидывал со стола подносы и канделябры, разбивал об пол китайские вазы. В завершении своего выступления Гук схватил скатерть, накрыл ей всё, что валялось на полу, и принялся прыгать на этой куче бесполезного хлама, добивая недобитое. Когда зала оказалась окончательно разгромлена, парень наконец остановился и, тяжело дыша, сел на первый попавшийся стул. Он снова сделал это, снова выпустил своего внутреннего демона наружу, снова не удержал в себе приступ гнева. Они всегда возникали неожиданно, заставая Чонгука и всех окружающих его людей врасплох. Причины могли быть самые разнообразные — от глубокой обиды, раздирающей изнутри, до недосыпанной ложки сахара. А последствия всегда оказывались куда серьёзнее. Погромы. Увечия. Убийства. Впервые Чонгук убил человека, когда ему было 8 лет. Это была его младшая сестра. Неудивительно, что мать возненавидела оставшегося в живых ребёнка. Тогда Чонгук впервые прошёл курс реабилитации по настоянию отца. С тех пор в кромешной тьме жизни мальчика не было ни единого просвета. Юноша молил родителей, чтобы они помогли ему избавиться от этого недуга, но в ответ всегда слышал, что всё в порядке и нет поводов для волнения. Они боялись его, боялись собственного сына, и это раздражало Чонгука. Он хотел просто стать нормальным, а его родители, чтобы случайно не вызвать новый приступ, старались его усмирить. Они не понимали его, как не понимал никто в этом мире. Парень закрыл лицо руками и лёг на стол. Глухие рыдания рвались из его груди, заставляя всхлипывать, и слёзы ручьями полились из глаз. Ему было больно, очень больно. Но причиной тому были не многочисленные кровоточащие порезы на ладонях и ступнях, не сбитые костяшки пальцев и не сорванный от криков голос. Он плакал, потому что не хотел жить, не видел смысла в своём существовании, ненавидел всё и вся. И при этом был лишён возможности покончить с жизнью. Чонгук искренне хотел найти друга, найти того, кто поверит в него, увидит его сущность, его ранимую душу и его огромное сердце. Он действительно готов был уместить в нём весь мир, всех людей, если только каждый из них хоть на секунду поверит, что Гук не безнадёжен. Но чем старше он становился, тем меньше верил в людей. Может быть, хороших людей не существует? Может быть, Чонгук никогда не найдёт друга? Или он правда демон? Парень вытер глаза руками, потёр нос и поднялся на ноги. Он обвёл залу печальным взглядом, с грустью осмотрел свои окровавленные руки, а затем, неестественно выпрямившись, подошёл к двери. — Приступ прекратился, — сипло произнёс он. — Выпустите меня. Практически в ту же секунду в замке что-то щёлкнуло, и Гук без труда открыл огромную дверь. Медленно прошёл по коридору, поднялся по лестнице и заперся в своей комнате. На большой двуспальной кровати стояла красивая белая коробка, перевязанная чёрной лентой и украшенная большим бантом. Конечно… Отец не захотел приходить лично и оставил только подарок. Юноша сжал кулаки и медленно подошёл к кровати. Разрезал ленту ножницами, взятыми со стола, без интереса поднял крышку. Но впервые за шестнадцать лет внутри лежала не книга, не игрушка и даже не деньги. У Чонгука замерло дыхание, он с шумом выдохнул и покосился на камеру в углу комнаты. Он как будто хотел спросить у людей по ту сторону, не шутка ли это. Казалось, сейчас к нему в комнату снова ворвутся санитары, свяжут ему руки, вколят успокоительное, и наутро он даже не вспомнит о странном подарке. Тишина обволакивала. В ушах громко пульсировала кровь. Ногти до крови впились в мягкую ладонь. Чонгук уже понял, что это не шутка и не ошибка, но всё медлил. Сжатые в кулаки руки дрожали, а в голове вихрем проносились мысли. Он им больше не нужен. Они поняли, что ошиблись. Выдох. Шаг вперёд. Парень крепко обхватил рукоять револьвера и медленно вытащил его из коробки. В начищенной до блеска рамке Чонгук поймал взгляд больших испуганных раскосых мальчишечьих глаз.