Ван Гог на подработке

Дрожащими руками Катаев смог набрать номер и вызвать в дом полицию. Приехать она смогла быстро, так что проблем с ожиданием не было, и вот безликие, как казалось ему люди в форме прошли в квартиру и стали ее осматривать. Один из полицейских подошел к Юре и будто притворившись хозяином квартиры пригласил его к столу: — «Лейтенант Набоков.» — Произнес грузный, угрюмый мужчина. В ответ, Катаев лишь молча кивнул головой, пытаясь хоть как-то проглотить ком, все сильнее, и сильнее подступающий к горлу… — «Я понимаю, вам сейчас будет очень сложно говорить, но не могли бы вы ответить на несколько вопросов?» — Вежливо и аккуратно начал Набоков. Катаев хотел было отрицательно кивнуть, но получилось у него это совсем неоднозначно. Юра не видел лица Набокова, Юра не видел лиц остальных, наверное, если сейчас он захочет подойти к зеркалу, себя он не увидит тоже. И вроде казалось бы жалкая, по меньшей мере смешная ситуациях, Катаеву должно быть стыдно за себя, стыдно за то, что он тряпка, но люди, которые так говорят переживали такое хотя бы раз? Что значит остаться в одиночестве? Что значит слово «одиночество» в целом… Такими вопросами хочется задаваться снова и снова, лежа в кровати по середине черной комнаты… Как говорят источники это страх потерять людей, но откуда берется такое чувство, даже если ты живешь в полной семье и в ладах с собой? Быть одиноким можно всегда, другое дело, как одинокий будет это переживать. Для кого-то может быть страшным остаться в мире без людей в целом, а для кого-то остаться без тех, кто будет видеть в тебе солнце. — «Клава для меня была почти как мама, самой родной… Я не ожидал, что все это произойдет, лейтенант… Я… Я даже не знаю, кому пришло в голову сделать такое с этим светлейшим человеком…» — Тараторил Катаев дрожащим голосом, еле сдерживаясь, чтобы сейчас не начать биться в судорогах, орать и плакать. Непонятная тьма сгущалась над Катаевым, над рядом сидящим Набоковым, буквально все сейчас вонзалось в него, словно сотни, нет, тысячи иголок входили под кожу… Из некого транса опять вырывает буквально дребезжащий, противно-скрипящий голос мужчины в форме: — «Гражданин Катаев, я прошу вас, успокойтесь. Давайте по порядку, скажите мне все, что вы знаете о Клавдии Альбертовне. Вы не знаете с кем в последнюю неделю перед… смертью… Она конфликтовала?» — Набоков старался задавать наводящие вопросы, но догадывался, что наврятли это ему как-то поможет. Какого это… Интересно, как неудобно порой бывает операм, следователям и всем из этой «оперы» постоянно мучать людей вопросами, при этом осознавая, что сейчас ничего хорошего, что действительно сможет помочь они не скажут… Возможно ли то, что каждый раз уходя от жертвы своих расспросов человек в погонах может даже корит себя. Вот и сейчас, «внимательно» слушая Юру, Набоков думал именно об этом. В его уже давным давно уставшим от постоянного впитывания негативных эмоций людей, постоянно подвергающихся его допросам мелькала эдакая, вполне себе притворная нотка сожаления к сидящему напротив парню. Сколько таких кадров ему уже доводилось видеть, и все они как один, а этот, этот вызывал интерес тем, что не стеснялся собственных эмоций… Много кому постоянно твердили о том, что слезы это признак слабости. «НИКОГДА НЕ СМЕЙ ПЛАКАТЬ!» — это говорили даже Набокову, кто знает, может именно поэтому он в состоянии смотреть на изуродованные трупы без капли сожаления. Как и ожидалось ничем хорошим допрос не закончился и Юра, видимо все таки не удержав свои эмоции очнулся где-то в клинике, наблюдая санитаров, стоящих неподалеку, ведя разговор с Набоковым.