сим победиши

На крайней улице в голову бьёт запах цветущих яблонь. Дорога ведёт вниз к подножию холма, и, если присмотреться, можно заметить металлические проблески среди молодой зелени деревьев вдалеке. Царит безмолвие и безветрие. День нынче солнечный, слегка парит, дай-то бог, к вечеру разразится. Но это только к вечеру, а пока по солнцепёку движется человек, идёт на дребезжащий колокольный звон, едва слышимый из застенок лесочка. Старенькая в прошлом черная шляпа из последних сил защищает от припекающего солнца, но едва справляется со своей задачей. По лбу и вискам выступила испарина, а с затылка уверенно течёт за шиворот. Из влажных ладоней периодически пытается ускользнуть кожаный шнурок, стягивающий горловину небольшого, но, кажется, и не лёгкого холщового мешка. Петли кладбищенской оградки слегка скрипят, пропуская гостя, тот дёргает створку пару раз, прислушиваясь к звуку, тянется было рукой к мешку, но мимолетно хмурит брови, хмыкает и оставляет рыжеватый металл, направляясь к часовенке. Внутри прохладно, дышится легче. Служба только началась, в небольшом зале всего человек семь, включая батюшку. Пыль летает в пятнах света под куполом, лучи падают на верхнюю часть фресок, позволяя осмотреть оставшийся фронт работ. От резкого звука мужчина вздрагивает: колокол начинает вторить молитве. Что-то для себя решив, он выходит из церкви и по тропке идёт вглубь лесочка. Останавливается возле сдвоенного камня. Ольга и Михаил. Разница между первыми датами — 23 года, вторая дата и фамилия общие на двоих. Гроб тоже общий. И пустой. Он знает это наверняка. Он этот гроб заколачивал и спускал в землю. В деревянном коробе не тела́ жены и сына, а его сердце. Оно зовёт его туда. И он приходит, чтобы в очередной раз постоять над пустой могилой. Спустя пять лет все ещё тянет, но уже полегче, потише. Привычным движением руки достаётся тряпка, протирается камень, поливаются цветы. — Господи, даруй царствие небесное рабам твоим! Аминь, — протягивает бас из-за плеча. Неужто целый час прошёл? Юнги оборачивается и молча пожимает руку своему временному работодателю. Хотя назвать то, что он делает, работой затруднительно. Скорее благотворительностью. Ибо за это ему заплатили авансом — возможностью не сойти с ума от горя. Человек в рясе переходит на более понятный Юнги английский и предлагает вернуться обратно. Они идут в уже привычной за столько лет покойной тишине. Перед входом в церковь священник крестится и отвешивает поясные поклоны. Юнги задерживается рядом с ним из уважения, прежде чем второй раз за день войти в часовню. — Я смотрю, уже близко к концу? — спрашивает настоятель и принимает с благодарностью из рук служительницы кружку квасу. Та отходит и возвращается с второй для Юнги. — Да, на будущей неделе должен закончить, — отзывается он, осушив свой стакан. До этого момента казалось, что пить ему вовсе не хотелось, а сейчас ощущение такое, что он может выпить ещё стакана три залпом. Как бы почувствовав его желание женщина подаёт ему ещё квасу с лёгкой улыбкой. Он робко благодарит по-русски, а она, реагируя на акцент, начинает улыбаться сильнее. Священник на это хмыкает и спрашивает, не нужно ли ему чего. Юнги в ответ значительно потряхивает своим мешком, мол, все своё ношу с собой. — Ну, хорошо, хорошо. Но если что понадобится, не стесняйся, подходи. И не по работе тоже, — последнюю фразу он произносит глядя прямо в глаза. Юнги на это кивает и уходит за стремянкой, чтобы добраться до фресок. Несколько часов проходят за очисткой. Русская роспись нравилась ему с тех пор, как Она показала её. Казалось, будто эти слегка отрешённые вытянутые лица точно знали какой груз скорби и печали он камнем несёт на себе, и благородно предлагали разделить эту ношу, даром что их собственный груз, это было видно по глазам, был куда более тяжёлым. Западные святые на картинах страдали как-то более нарочито или не страдали вовсе. Наверное, все же Она была права, где-то глубоко в душе он тоже русский, иначе как объяснить эту тягу к страданиям и поиску глубинных смыслов. А может быть он просто слишком долго здесь находится. В России. В деревне. В го́ре. Спустя три часа он спускается вниз окончательно, разминая затекшую шею и плечи. Краем глаза замечает направляющегося к нему настоятеля. Тот останавливается в паре шагов от него и молча смотрит, тихо выжидая. И он говорит. — Пожалуй, мне действительно кое-что нужно. — священник кивает, будто именно этих слов он и ждал. — Не знаю, могу ли просить вас об этом, но выбора у меня, кажется, нет, а вы всегда были добры ко мне. — Юнги потирает шею, делает глубокий вдох и выдох, поднимает глаза на собеседника, — Вы сможете присмотреть за Марией Власьевной? Мне бы хотелось, чтобы у неё была компания. Священник задумчиво смотрит как-то немного сквозь. — Значит, думаешь о том чтобы уехать? На родину поедешь? Ну, это правильно, это хорошо. Не волнуйся, она нам почти как родная, дети её уже своей бабушкой считают, — он по-доброму усмехается в свою небольшую бородку. — Мы с Настасьей за всем приглядим, поезжай спокойно. Юнги благодарно кивает на его речь, чувствуя облегчение, и отвечает на незаданный вопрос. — Ещё не решил. Подумал, сначала надо закончить все... дела. — Ну, с божьей помощью! — священник понимающе кивает. Юнги завязывает свой мешок и закидывает на плечо. Вдвоём они выходят из часовни, пока один отвешивает поклоны и крестится, другой запирает двери. По дороге к дому заводят привычный разговор.

***

Стоит яблочный дух. Кажется, будто самые стены пропитались кисловатым запахом белого налива. На столе деревянная плошка, в ней тонкие дольки, прозрачные на просвет, с розоватыми жилками тонут в меду. Воздух курится белыми клубами, солнце заливает комнату. Из сада через приоткрытое окно слышится плач. Стенания сливаются в какую-то причудливую мелодию, слов не разобрать. Сил еле хватает, чтобы дойти до окна, распахнуть его пошире и тяжко осесть на скамью. От запаха начинает болеть голова. Мелодия тянется, проникает под кожу и в легкие, вдохи даются все труднее. В глазах встают сухие слезы, туман застилает взгляд, уже не видно ни стола, ни плошки на нём, ни даже занавесок на окнах. Только подсвеченная белая пелена. Но тут плач резко утихает. Слышится, будто какая-то громадная птица снимается с ветки и улетает, яблоня, покачиваясь от облегчения, осыпается плодами. Несколько секунд не слышно ничего, даже собственного дыхания. А затем откуда-то издалека, будто бы даже сверху, слышится легкий перезвон смеха. Кто-то заводит новую песню. Слова всё так же непонятны, но обруч, теснивший грудь, спадает, взгляд проясняется, а первые слезы наконец скатываются по щекам. Странно. Думалось, что слёз уже не осталось, все закончились, а сейчас вот льются потоками. Становится легче, как если в банной жаре на голову льют прохладную воду, а она, стекая, уносит с собой излишний жар, очищая мысли. В лицо прилетает поток воздуха из сада, взметенный гигантскими крылами второй улетевшей птицы. На скамье лежит белое яблоко, на языке предчувствуются его пряность и свежесть. В голове пусто, на душе спокойно. Печаль улеглась у солнечного сплетения и размеренно дышит. Она не уйдет ни сейчас, ни позже, но больше не будет драть когтями израненную душу. Зубы пронзают тонкую золотистую кожицу. Наконец верится, что всё будет хорошо.

***

Заря засвечивает кромку леса прямо на глазах. Самый тёмный час прошёл. Сон почти не запомнился, но после него как-то особенно спокойно. Юнги вдыхает влажный запах травы. Ночью шёл дождь, но уже кончился, умытое небо радостно глядит в окно. С кухни слышится запах свежего хлеба. Тётушка встала засветло, как обычно, и уже как час шебуршит по хозяйству. Бревенчатый пол скрипит под ногами. — Доброе утро. — А, проснулся уже? - женщина разворачивается к нему всем телом, легко улыбается, заметив вихры на макушке. - Рановато ты сегодня. Как спалось? — Хорошо. Сон только снился странный. Он проходит к рукомойнику, набирает в ладони ледяной воды и резко плещет в лицо. Пофыркивая от холода, растирает ладонями лицо и шею. Пока он умывался, чайник вскипел. Его мягко подталкивают за стол. — Какой сон? Они усаживаются. Пахнет заваренным листом черной смородины. Юнги руками отхватывает ломоть от ковриги. Масло еще твердое, только вынесенное из погреба, покрытое белёсыми каплями. Отрезается непослушно, но смиряет нрав на теплом хлебе. Сверху золотыми каплями льётся мёд. — Не помню точно. Что-то про двух птиц и яблоки. Он пытается аккуратно откусить, но пара капель мёда все-таки стекает по пальцам на стол. Юнги языком слизывает липкость с пальцев, этими же пальцами собирает мёд со стола и тоже отправляет в рот. Поднимает глаза на тётушку и встречается своим слегка виноватым взглядом с её пристальным. Её блекло-голубые глаза будто пытаются что-то выискать, высмотреть на его лице, в его глазах. Она молчит с полминуты. — Птицы, говоришь? - Взгляд смягчается и светлеет. - Достанешь мне платок с верхней полки? Позавтракаем и сходим в церковь. Юнги пожимает плечами, соглашаясь. Доедают молча. Юнги встает, начиная убирать со стола, но его останавливают. — Не надо, я сама. Лучше достань платок и собери яблок в корзину. И сам иди собирайся.

***

На ощупь найти что-то трудно, но у него, вроде, получается. Из темноты шифоньера выуживается белый кружевной платок. О. Этот платок он помнит. В нем крестили Мишу. Он тогда с удивительным спокойствием сидел на руках у тётушки, завёрнутый в белое кружево, и заворожённо следил за огоньками свечей, посасывая край этого платка. Пальцы сами перебирают узор, пока он вспоминает. Ожидаемой привычной боли нет. Только в груди разливается что-то похожее на слека горчащее тепло и светлую тоску. — Пора? - Он не заметил, как она тихо подошла и встала в дверном проёме. Спрашивает, глядя, кажется, прямо в душу. Он понимает. — Пора.