в кабинете директора

— Шастун, живо в кабинет директора! — кричит сворливый Станислав Владимирович, когда за руку ловит злого подростка. Антон дергается, сжимает кулаки и смотрит на довольное лицо Журавлева. Смотрит и представляет, как после школы рассечет эту очаровательную мордашку своим кулаком. Тогда посмеется уже он и построит глазки проходящим учителям. Он хватает свой пустой рюкзак, в котором в контейнере с булочкой лежит пачка сигарет. Перекидывает его через плечо и резво вылетает из кабинета, что-то шипя. — Зачем вы вмешались? Журавль давно ждет, когда ему кто-то вмажет! — восклицает он, глядя на Шеминова. На этого носатого мужика, которого он никогда не любил, как и его географию. Он закладку, в случае чего, найдет и без знания, где находится Верхоянский хребет, а где бассейн нефти. — Шастун, закрой рот и иди. Ты мне урок срываешь уже который раз! — Потому что преподавание это не ваше, — шипит парень, ловя легкий удар по затылку. — Вот-вот, — он приглаживает курчавые волосы, косо глядя на мужчину. Идут молча. У него нет желания обсуждать с географом что-либо. Он только ждет, когда директор отстранит его от занятий из-за содеянного и о наконец-то пойдет домой, а не на тупой английский. Зачем ему иностранный язык в программе, если он один хуй не знает русского? Зачем ему вообще другие предметы кроме матеши и русского? Ну и химии, чтобы варить герыч в гараже у друга-химика. Антон обязательно задаст этот вопрос директору, чтобы у того и вовсе крыша поехала. Ведь Шастуна он видит уже пятый раз на неделю, а сегодня всего лишь среда. Пацан идет на антирекорд во всей школе, а может и районе. Он заходит в кабинет секретаря, кидая рюкзак под любимый стул, усаживая на него задницу. Этот стул стоит около окна, с которого открывается красивый вид на задний двор школы, где днем растут дикие ранетки, а ночью спят бомжи. Это очень даже мило, что школа заботится о меньшинствах, выделяя деньги не на забор вокруг здания и территории, а, например, на новые компьютеры. Но в кабинете директора и в компьютерной учительской. — Здрасьте, Анна Григорьевна, — кивает он молодой секретарше, что только поднимает на него глаза, улыбнувшись, да продолжает дальше играть в «три в ряд». Такая очаровательная дама, он так ее любит. Глупая, веселая и конфеты вкусные. Сегодня тоже: он берет из вазочки шоколадную конфету в обертке, да кидает ее в рот, сразу ощутив цельный фундук. — Заходи, Арсений, — в коридоре появится математичка, которой парень только нагло помашет, улыбаясь. — Ну, Елена Анатольевна! Зачем сразу к директору, то? — следом за ней в кабинет заходит высокий парниша, одетый с иголку. По такому сразу понятно: круглый отличник, который каждую четверть упрашивает физрука поставить пять. Вот только ему не понятно, что он тут делает. Небось решил попробовать эту волшебную дудку в туалете в первый раз и спалился? — Сиди, Попов, может ума наберешься, — математичка уходит не без косого взгляда в сторону Антона, что сидит и жрет чужие конфеты, аппетитно облизываясь. Сука, вкусно. Он ест первую, вторую, складывает фантики к себе в рюкзак, и просит Анну почаще покупать эти конфеты, уж больно понравились. После он играет в такие же «три в ряд», но на телефоне, матерясь, когда Оливер дает ему бесконечные жизни на полчаса, а он эти полчаса буде выслушивать Павла Алексеевича. Но это меньшее из проблем: больше всего его напрягает то, что все происходит под неловким взглядом парня рядом. И это настолько раздражает, что Антон демонстративно выключает телефон, убирая его в карман худи и поворачивается на парня, дабы посмотреть на него так же в упор, как это делал он. — Тебя из-за чего вызвали? — решает спросить Попов у этого грубого парня. — Пизды одному уроду хотел дать. А тебя? — Шаст и не против поговорить, тем более имея желание узнать за что могли выгнать этого пай-мальчика. — На алгебре пытался списать, — брюнет шмыгнет носом, чуть улыбнувшись, ведь, черт, его тоже вызвали к директору, как этого крутого парня рядом. Он тоже гангста как он. Вот только Антон этой крутизны не разделяет: он громко хохочет, складываясь пополам. Вытирает невидимые слезы, трясется, как стиральная машинка и тяжело дышит. — Ты щас серьезно? — кивок: Шастун опять складывается пополам, смеясь как в последний раз. — Что за шум? Шастун, ты опять? — из кабинета вываливается загруженный директор, что что-то быстро печатает в телефоне. — Извините, Павел Алексеевич, тут просто такая ситуация, — он еле успокаивается, не видя того, как Арсений обиженно шмыгает носом и отворачивается. — Меня это не интересует. У меня нет времени, поэтому вы оба сейчас идете заменять Сергея Ивановича, физрука. Он ногу сломал, а вам я смотрю некуда энергию деть. Но если что-то случится с детьми, я тебя, Шастун, заставлю возмещать весь тот материальный ущерб, на который закрывал глаза. — Понял, не дурак. — Кругом. И шагом в спортзал, — отправляет их Воля, отвечая на звонок с тяжелым вздохом. — Ну что, пошли, — Шастун достает из-под стула свою рюкзак, перекидывая его через плечо вновь. — Стой, мы пойдём учить детей? Но у нас же нет образования! А если кому-то станет плохо, мы что сделаем? Или кто-то из родителей зайдёт посмотреть, а там мы, — Арсений нервничает. Он боится этого из-за предстоящей ответственности, ведь как им можно доверить детей? — Арс, расслабься. Это всего лишь физ-ра, — Шастун хохочет, подмигивая. — Дадим им мячик и поиграем в вышибалы. Я уже заменял физрука, дети меня знают, проблем не будет. Только бди, чтобы девчонки в тебя не втюрились.

***

Парни сидят в раздевалке, зло смотря друг на друга. Антон из-за того, что какой-то пиздюк пнул ему мяч в лицо, рассекая бровь, а Арсений из-за того, что Антон потом наорал на этого пиздюка. Из-за этого дышат они тяжело. Антон иногда дёргается, когда раны касается ватка, смоченная йодом. Арсений дёргается, когда тот дёргается, ведь пару раз чуть ли не тыкнул этой ваткой ему в глаз. Парень закатывает глаза, сжимая Шастуновскую ладонь сильнее. Она у него большая, что рука Попова кажется совсем маленькой. Костяшки русого сбиты, а на коже много царапин; у брюнета видны вены, а кожа на столько прозрачна, что удивительно, что видно только вены, а не кости. Антон горячий, как песок Сахары, Арсений холодный, как ледник в Антарктиде. Они обжигают друг друга. Они притягивают друг друга к себе, слово они два магнита разных полюсов. Хотя почему «словно»? Они два разных полюса, но клишированных под разум детей: где красный — это жарко, а синий — это холодно. — Всё, — шмыгает носом Попов, наклеивая тому поверх раны цветной пластырь с самолётиком. — Зря ты меня остановил. Щас бы этот пиздюк был у моих ног, — вместо благодарности говорит парень, чуть улыбнувшись. — И тебя бы повязали к чертям собачьим, — Арс хмыкает, убирая йод с ватой в аптечку. — А ты типа переживаешь? Молчание. Арс замирает, ощущаю как к щекам приливает жар. В то время как у Антона по телу мурашки, а пальцы становятся в разы холоднее любого льда. Синие и зелёные глаза сталкиваются. Смущаются и разбегаются кто куда. У каждого сбивается дыхание. Каждый не знает чего хочет. Может улыбнуться? Может что-то сказать? Черт. — Ну типа, — смущённо произносит брюнет, расширяя глаза. На его шею ложится та самая большая, но ледяная ладонь. Эта ладонь притягивает к себе. Эта ладонь позволяет им сделать глоток одного воздуха, и коснуться лбами. У Антона глаза закрыты. У Антона попытки переосмыслить то, что сейчас он делает. Правильно ли это, что он касается чужих мягких губ? Правильно ли ощущать на них соль пота? Проводить языком, дабы собрать весь сок чужих уст? Сжимать его шею сильнее, горбясь, когда поцелуй углубляется? Арсений уверен: правильно. Он поддаётся чужому напору. Он встаёт на носочки, шумно глотает ком в горле, и даёт ему раскрыть его тонкие губы. У Арса глаза светятся, как два фонаря. Арс сам светится, когда чужая ладонь притягивает его за талию ближе, аккуратно её огибая. Он светится от того, что теперь он одно единое с этим мальчиком-хулиганом. Что только он сейчас может накрывать его ладони своими, улыбаясь сквозь медовый поцелуй. — Мальчик-пай, — смеётся в чужие губы Шастун, дунув на его чёлку, что закрывает красивые синие глаза. — Мальчик-плохиш, — у Арсения по телу мурашки бегают.