Терруар для одного письма

«На курорте нас развлекали как могли» Джентльмен в светлом костюме отвёл руку от листа бумаги, любуясь новорождённой строчкой будущего письма. Зрелище его не обрадовало. Обещал ведь радовать любимую нестандартными словесными конструкциями – и вот, как всегда смазанное начало. Снова будет попрекать. Надо бы как-то её задобрить. Давай, Ороу, ты же можешь, как надо. Вы столько лет вместе, нет никаких сложностей в том, чтобы написать красивое письмо! Заказав кофе и тирамису, джентльмен снова принялся штурмовать белое поле, украшая его отдельно стоящими, почти что каллиграфическими буковками. «Представь себе, милая: эти умники умудрились сделать аттракцион из моржа. Не из живого, конечно. Я думаю, они отсканировали того последнего, что сохранился в зоопарке Конфедерации, и сделали подобие твёрдой голо, я уже рассказывал тебе об этой прогрессивной технологии. И вот как это выглядит: ты зависаешь над бассейном, похожим на самое что ни на есть естественное озеро, рядом с десятком других смельчаков, пристёгнутый так, что пожелай ты утопиться в водоёме, план точно бы провалился – и тут начинается самое интересное. Внезапно выныривает огроменная складчатая морда, увенчанная белыми клыками, и это чудище с глазами сестры милосердия выверчивает свою жирную тушу из воды под восторженный визг обывателей» – Ничего себе, сэр. Ороу резко поднял голову, встретившись глазами с молодым официантом: – Прошу прощения? – О, – парень несколько стушевался, выдавив неловкую улыбку, – Извините, я просто… Это же письмо? Вы пишете письмо? – Я понял, – джентльмен улыбнулся ему в ответ, не показывая зубов, – Сейчас Вы, молодой человек, скажете мне, что нынче писем никто уже не пишет. – Нет-нет, – юноша, кажется, совершенно убедился в том, что находится не в своей тарелке, – Просто я ни разу не видел, как это делается. – Но Вас же учили писать в школе? – Да, сэр. – И Вы знаете, где можно взять бумагу. – Конечно, сэр, – чтобы задержаться подольше, парень трудолюбиво принялся тасовать кружку кофе, тирамису и столовые приборы к ним. – В таком случае, Вы в состоянии взять и написать письмо. Нужно просто найти тихое место и расположить значки алфавита в нужном порядке, чтобы в итоге получился связный текст. Просто, не правда ли? – Выходит, что так… Видимо, Вы пишете кому-то очень дорогому? Так старательно выводите буквы. Извините, если проявляю излишнее любопытство… – Ничего страшного, всё в этом мире начиналось с любопытства, – со знающим видом прищурил свои тёмно-карие, почти что чёрные глаза Ороу, – Это письмо для моей любимой. Уж сколько их написал, а всё равно каждый раз как в первый раз. – Ты до сих пор не можешь обслужить столик?! – донеслось раздражённое шипение второго официанта, и парень, брякнув «Приятного аппетита!», исчез из поля зрения, дав сто очков вперёд тому голографическому моржу. Джентльмен в светлом костюме усмехнулся, глядя ему вслед. А что, неплохой выйдет абзац. «Знаешь, дорогая, я совершенно не понимаю привычку людей ругать молодёжь. Вечно новое поколение какое-то не такое, а приглядишься к ним – всё одно и то же. Такие же дерзкие, любопытные, и также сильно хотят жить и радоваться жизни. Просто старики забыли себя в этом возрасте и ворчат от того, что не могут этого вспомнить» Ороу снова оторвался от строк, уделив законное внимание тирамису и кофе. В отличие от ворчливых стариков, он мог искренне радоваться таким мелочам, как сахар и бодрящие вещества вроде кофеина. Всё также вкусно, вот только переход к новой теме в письме вышел какой-то нелогичный. Надо бы подравнять это безобразие. – Мр-ру? – донеслось из-за стола. Великомученик письма сдвинул колено, встретившись с отблеском зелёных глаз. Кот. Синтет, настоящий бы к нему и на выстрел не подошёл. – Иди сюда, парень, – джентльмен в светлом костюме протянул руку, загребая искусственное животное на колени. Синтет, получив надлежащий сигнал, протяжно замурлыкал, устраиваясь со всеми удобствами. Гладя мех, так похожий на настоящий, Ороу зафиксировал на краю сознания образ живых котов, которые вопили не своими голосами, шипели и плевались, едва завидев его. Только люди с их изрядно отупевшими инстинктами могли быть милостивы к тому, что, по сути, не было похоже на них самих. Письмо. Надо продолжить письмо. «Это замечание касалось официанта, который только что принёс мне кофе и твоё любимое тирамису» – запорхала над бумагой посеребрённая шариковая ручка, чьей целью жизни явно были письма, письма и ещё раз письма, – «Представь себе, дорогая, сейчас у меня на коленях сидит кот. Не настоящий, конечно, но всё равно приятно. Ты была права: есть в этих пушистых тварях что-то завораживающее» Снова пауза. Собирался ведь про парк аттракционов писать, возьми уже себя в руки. Цветы. Она обожает цветы! «Кстати, сокровище моё, люди снова нашли, чем меня удивить: здесь есть маленькие тематические секции с цветами. Например, тепличка венериных башмачков, модифицированных таким образом, что их бутоны похожи на головы различных животных. Мне особенно понравился фиолетовый экземпляр, точь-в-точь копирующий морду львицы» – рука Ороу ловко вывела набросок цветка, заполнившего половину среднего абзаца. Полюбуется, конечно, но заметит, что автор юлит от текста, как пить дать. Ссадив с колен дружелюбного синтета и расплатившись за кофе и десерт, джентльмен в светлом костюме встал и вышел на улицу, бережно складывая лист бумаги во внутренний карман пиджака. На этой полоске планеты окончательно и бесповоротно властвовало искусственно смоделированное лето, и большинство растений в округе цвело или плодоносило. Ороу ощутил трусливое и крайне эгоистичное желание уйти спать в номер, но смог подавить этот импульс. Надо просто расслабиться и описать всё, что видишь и чувствуешь. Чем больше напрягаешься – тем хуже выходит, это аксиома. Приземлиться только бы куда-нибудь – и он непременно опишет другие развлечения курорта и местный шведский стол. Острый взгляд кропотливо пробежался по окрестностям, как назло не находя ни единой скамейки. Лотки с едой – вот они, урны – милости просим, карты местности – пожалуйста. Точно! Карты! Наверняка там отмечены беседки. Перистые лапки пальм вдоволь погладили плечи Ороу, пока он рассматривал витиеватую схему «Весёлых Дебрей», расцвеченную рекламой всевозможных аттракционов и забегаловок. Должно быть, простые и понятные обозначения на подобных схемах запрещены под страхом смерти. Впрочем, художник молодец, один скучный прямоугольник всё же втиснул. Ороу подался вперёд, заинтересовавшись. Номер 23. 23… Где-то должна быть сноска. А, точно, вот: Музей Диафильмов. С ума сойти, вот это пережиток, должно быть, памятник архитектуры. Непохоже, что очень популярное место, а значит, там можно будет закончить письмо в тишине и покое. И наверняка поблизости есть скамейки. Лучше не бывает! Приняв решение, джентльмен в светлом костюме взялся прокладывать маршрут через пышущие влагой и самодовольством генетически модифицированные джунгли. Музей Диафильмов явно не собирался разочаровывать: он напоминал одуловатое старое животное, развалившееся во всеми забытой низине, словно в ожидании неминуемой гибели. На таком фоне впору снимать либо фильмы о далёком прошлом, либо о далёком будущем: о времени, когда люди либо ещё не были, либо уже перестали быть главными на планете. Иному посетителю место могло показаться мрачноватым, но Ороу с удовольствием вдохнул воздух полной грудью, наслаждаясь давлением тишины на отвыкшие от этого уши. Должно быть, ночью оно выглядело бы ещё более волшебно, и джентльмен в светлом костюме пообещал себе побывать здесь ещё раз, значительно позже. Он принюхался почти стёршимся из его памяти полузвериным жестом. Основание здания было укутано в мох, и, судя по всему, внутри не было ни души. Надо же. Автоматизировано. Или же организаторы уверены в том, что никто не будет тащить из здания даром никому не нужное старьё. Письмо вопрошало о своём будущем из кармана пиджака, так что Ороу подошёл ко входу. Двери из матового пластика пустили его внутрь безо всяких проволочек. – Есть тут кто? Привет? – дежурно окликнул пустоту джентльмен в светлом костюме, хотя итак знал, что чутьё не обманывает. Ни людей, ни синтетов, только кондиционер бестолково гоняет пыльный воздух. Ороу сверился с указателями. С правой стороны от него располагалась медиатека с плёнками, с правой – непосредственно кинозал, а ещё перед самым входом, словно неловкий паж, ютился автомат старого образца, предлагавший напечатать любой кадр из фильма на открытке за символическую плату. Да уж. Удивительно, что эта рухлядь ещё стоит, открытки ведь отправляют едва ли не реже писем. Впрочем, наверное, в этом и смысл: получить в подарок эдакую древность. Проходя мимо, Ороу, не удержавшись, постучал по цифровому экранчику автомата. Тот отозвался с нежным гудением, выдав «Выберите диафильм». Джентльмен в светлом костюме погладил письмо сквозь ткань пиджака. Как знать, может, он и соблазнится на открытку. По идее, любопытство было удовлетворено. Или всё же зайти в медиатеку? Что ж, кто знает, может, человечество после стольких лет сможет удивить его хоть чем-нибудь. «Нажмите один раз, чтобы просмотреть краткую информацию о фильме. Нажмите дважды, чтобы отправить фильм на проектор. Приятного просмотра!» – гласила табличка, грамотно размещённая вровень с местом для удара головой аккурат возле входа. Несмотря на явное коварство дислокации, Ороу милостиво озвучил её сообщение голосом какой-нибудь отзывчивой стюардессы. Поглядим, что тут и где. Голова джентльмена в светлом костюме непроизвольно повернулась к детективам. Реальные дела, даже нераскрытые. Человеческая жестокость всегда завораживала его своей бездонностью и разнообразием форм. Подошёл поближе. С ума сойти, даже есть дело «Огня и песенки». С реальными кадрами, до сих пор неизвестно, кто это сотворил. Любопытства ради Ороу ткнул на кнопку, читая краткую информацию. Шесть женских тел, сожжённых наполовину и помещённых на металлические шесты, словно леденцы для ребёнка-людоеда. На стене за ними обнаружили написанное кровью четверостишие из бестолковой детской песенки. Хм, посмотреть, что ли? Нет-нет, только время попусту тратить, да и в письме о таком не напишешь. Тёмные глаза пробежались по заголовкам стеллажей. Нужно что-то необычное, и притом милое. Сказки? Нет, слишком уж по-детски. Приключения и путешествия? Не тема для того, кто объездил весь живой шар. Ещё есть мифы и легенды. А что, этот массив не охвачен. По-любому что-то отыщется. Нужно что-то редкое, быть может, творчество островных народов, или же… Увидев одно из названий, Ороу замер так резко, будто его обдали жидким азотом. «Сын Пропасти». Не может быть! Как эта история могла уцелеть? Кто сохранил её? Кто рассказал? Палец посетителя живо нажал на кнопку дважды. Загорелась табличка, предлагающая последовать в кинозал, а под ногами засверкали направляющие огоньки. На одну мучительную секунду джентльмен в светлом костюме позволил себе почувствовать, что это – не безжизненные лампочки, а светлячки, вспархивающие посреди лунной ночи из высокой травы. Видение исчезло, едва ноги принесли его в кинозал. Слишком много места для одного. Выбрав ряд посередине, Ороу сел на кресло, обитое красным, хоть и немного поистёршимся бархатом. Должно быть, тут раньше проводили показы для молодого поколения, которое ныло, пинало стоящие впереди кресла и разбрасывало поп-корн, чей запах впитался в ковровые дорожки, и теперь не расстанется с ними до самого своего тления на помойке переменчивой вечности. Фильм стартовал безо всякой рекламы, заставив зрителя дёрнуться против воли. Ещё и рисованный, надо же. «Когда-то давным-давно, когда птицы едва-едва научили людей говорить, Великая Матерь Восточной Бездны возжелала, чтобы её сын повидал мир Луны и Солнца, людей и животных» Мать. На экране, в глубинах мозга отпечатался образ, бескрайний, как тьма на дне пропасти. Тёплая, скользкая, милосердная, словно утроба, не имевшая чёткой формы и цели, согласившаяся жить только потому, что не изведала привкуса старения и умирания, питавшаяся тем, что падало сверху, Мать обнимала до смерти любое существо, попадавшее в её заботливые и любопытные щупальца. Сломав очередную игрушку, она давала задание части себя – тому, что люди могли бы назвать сыном или дочерью. Мать тренировала этот кусочек собственной тьмы, заставляя его тело видоизменяться в существ с поверхности. И сын послушно имитировал всё, что она давала, делая из себя сломанные кости и вывихнутые конечности, повреждённые очины перьев и шерсть, вздыбившуюся от последней дозы адреналина. Мать хотела, чтобы имитация работала, и её сын старался изо всех сил, воспроизводя переломы и раны. Они не догадывались, что это сама пропасть калечила подношения до неузнаваемости и делала их непригодными. Каждый раз, видя бессильные ковыляния сына, Мать пожирала очередной образец и разрасталась ещё больше. Она вгрызалась в камень и землю, пропитывала собой почву и зарывалась в основание своего обиталища и своей тюрьмы. Люди бы сказали, что она кипела от злобы, но всё, чего хотела Мать – это выбраться на поверхность, где было полно таких сложных существ, солнечный и лунный свет, что-то помимо пропасти. Именно поэтому Мать держала своего отпрыска впроголодь, оставляя ему одни объедки. Именно поэтому, когда её дикий разум начал угасать, она заставила своё дитя искать ответ на вопрос, что было не так с их моделью мира. Сын не верил в её мечту. Всё, что когда-либо попадало на дно пропасти, либо уже было мертво, либо тряслось в предсмертной агонии, и ещё ничто не выбиралось обратно. Изучая их влажные глаза, их блестящие носы и чувствительные к малейшему шороху уши, сын не переставал изумляться этим излишествам. Рождённый в темноте, он и подумать не мог, что где-то существует мир, где тварям нужно быть настолько сложными и противоречивыми. И хрупкими. Шли годы. Сын учился. Шаг за шагом он восстанавливал сложнейшую картину мира, корректируя и собственный облик. Он вправлял кости и сращивал их, где требовалось, получая здоровые конечности, а в холодные дни мог создать для себя мех, чтобы свернуться клубочком подле матери, которая, бросив все ресурсы на своё дитя, всё чаще предпочитала оставаться безучастной. «Увы, в Пропасть не попадало ни единого зверя, чьи лапы могли бы помочь без помех выбраться по почти что отвесной скале» – оповестил Ороу фильм. Джентльмен в светлом костюме усмехнулся. Живи люди на дне пропасти, перебиваясь редкими подачками, и не имей никакой подсказки относительно того, как выбраться – и, глядишь, на пару тысячелетий раньше додумались бы до того, что никто не мог создать настолько убогий и противоречивый мир. Но это размышление было всего лишь безмолвным гласом лирики. «И вот, в один прекрасный день, сын придумал, как ему выбраться» Надо же, как мило они нарисовали. Классическая анимация, да ещё и от первого лица. Ороу даже откинулся в кресле, позволяя себе погрузиться в историю с головой. Сын Пропасти не сдавался. Он заставил все поглощённые облики петь и орать в нём. Он цеплялся за камни когтями, лягался копытами, балансировал веером разнообразных хвостов и даже пускал в ход зубы. Мать, уже толком не понимавшая, что происходит, смотрела на жёсткие падения своего же куска плоти с равнодушием, доступным только потенциально бессмертному существу. Сын, не помня себя от куража и охватившего восторга, рушил вниз целые тонны камней, вывороченных его молодыми лапами. Повезло ещё, что его дебютное появление на поверхности как раз совпало с ночью, не то глаза, полученные от оленя, создали бы существу слишком много проблем. «Сын не был уверен в том, что он бы умер, брякнувшись обратно в Пропасть, но он твёрдо знал, что сил на повторное восхождение у него не останется» Да, это они верно подметили. Да и куда возвращаться, когда всё дно пропасти принадлежит Матери? Схватила бы его, вусмерть искалеченного – и не было бы никакой истории. Но, конечно, всё обошлось. Ороу невольно улыбнулся, когда настал черёд ключевой части сюжета. Выкарабкавшись из расселины и пыхтя, словно табун лошадей, Сын Пропасти, он же – непонятная субстанция из клыков, когтей и прочих примочек на все случаи жизни, встретил девушку из местного племени, которую разбудили шорохи со стороны опасного места, и она решила выяснить, не вернулась ли домой их непослушная коза, всегда бывшая себе на уме. Да, жирно поблёскивающая тварь, местами покрытая то шерстью, то чешуёй, то ещё не определившимися червеобразными выростами, едва ли была тем, что хочется увидеть в сумраке ночи, когда до деревни бежать и бежать, но, видно, как раз сумрак ночи и смягчил эту картину. «В следующее же мгновение, преисполнившись любопытства, Сын Пропасти кинулся на первого увиденного человека: первое живое существо, не считая его и Матери, увиденное им за столетия» В следующее же мгновение. Так и сказали. Джентльмен в светлом костюме с тяжёлым вздохом закатил глаза, на секунду оценив качество отделки потолка. Кто им нашептал такой пафос? Покойный призрак непослушной козы? Или нынче люди, пережив подъём длиной в полтора дня, стали способны открывать второе дыхание сразу же по завершении смертельно опасного восхождения? Да нет, конечно же, нет. Это всё их любовь к зрелищам. И вообще: чудо, что эта история вообще уцелела, а он сидит тут и придирается, тогда как диковинного зверя на экране ждало первое полевое исследование особи вида Homo sapiens. Повалить её труда не составило, от шока девушка оказалась неспособной к сопротивлению. Увидев целую, функциональную биологическую единицу, Сын Пропасти пришёл в восторг. Мать научила его кое-чему важному: обращаться с объектами из мяса осторожно, то есть противоположно тому, как это делала она. Какая странная шкура, думал он, периодически находя оголённые участки. Более всего оборотня заворожили руки, он снова и снова бережно ощупывал тонкие косточки носом. Нет когтей, слабые, но самое то для тонкой работы. Вытянув оленье копыто, Сын Пропасти сосредоточился и скопировал руку девушки. – Что… ты… такое? Ты божество? Демон? – раздался едва слышный шёпот. Звуки! Странные звуки, не вопль боли, не стенания. Он повернулся к лицу этого двуногого существа, востря шесть комплектов ушей одновременно. – Ты ни разу не видел человека? И тебе… просто любопытно, иначе бы ты уже меня убил. Вытянув позаимствованные у насекомых усики, Сын Пропасти ощупал горло своей находки. Внутренний инструмент. У животных звук извлекается иначе. Это что, для общения? С Матерью всегда было просто: сон, голод, тепло, холод. Здесь – другое. – Маленькое божество, умоляю, – придавленная его весом, девушка показала свободные от оружия ладони, – Сохрани мне жизнь. Я помогу тебе обрести форму. Ороу снова фыркнул. У них там что, тайминг ограничен? Никакой тебе атмосферы, полминуты – и ок, я привыкла, давай дружить. Фантазёры недоделанные. – Я Рала, а ты? – Ра…ла, – жутко коверкая, извлёк из своей глотки Сын Пропасти. – Да, молодец! – приободрила его лабораторная мышка, – А теперь, пожалуйста, отпусти меня. Я должна посоветоваться с шаманом насчёт тебя. Не бойся, мы тебя не обидим. Ага. Выдала как на духу, и он слёту всё понял. Сел, как послушная собачка, и стал её дожидаться. Впрочем… Джентльмен в светлом костюме потёр переносицу мякотью большого пальца. Возможно, он позабыл некоторые моменты, ведь годы летят, а он не молодеет. События стираются, как зубы, оставляя лишь одно бестолковое основание, напоминающее о былом величии. Рала действительно привела шамана, а заодно и подняла на уши всё поселение. Видано ли дело: само дитя Пропасти, способное менять облик. Сын неведомого существа обозревал толпу с немалым интересом, даже не догадываясь, как ему повезло. Люди поселения старались дружить с Природой, принимая и её милость, и её жестокость. Вылези оборотень веком позже – и с ним бы расправилась одна из монорелигий, провозгласивших человека венцом творения. Впрочем, даже сейчас сыну был брошен вызов: со стороны сорвавшегося с привязи пса. «Он ощутил боль от укуса. Впервые он почувствовал что-то настолько резкое и неприятное. Не понимая, почему странное четвероногое пошло в атаку, Сын Пропасти придавил его к земле, не рассчитав силы. Раздался хруст» Ороу покивал сам себе. Да, эта часть передана верно. И даже взгляд Ралы, в который примешалась доля ужаса: – Зачем?! Сын Пропасти убрал с пса копыто. Это что-то новое. Сначала боль, затем этот выкрик. Что это? Что с этим делать? А, должно быть, это от того, что он сломал животное, и оно больше не двигается. Олух, сам же не любил, когда Мать так делала. Возможно, Рала исследовала это четвероногое. И что теперь делать? Сын ощупал животное подобием человеческих пальцев. Рёбра и позвоночник сломаны, внутренние органы – всмятку. У него самого есть в запасе такие структуры. Видимо, выбора нет. Покосившись на Ралу горизонтальным оленьим зрачком, исчадие Пропасти заглотило собачий труп, трансформируя себя. Люди только охнули – а перед ними уже стоял целый пёс без намёка на то, что в деревню прибыло нечто совершенно иное. Не зная толком, что делать, искусственный одомашненный волк подошёл к девушке, смотря ей в глаза. Так она стала его избранной. Его шаманом. Его проводником в мире людей. Как пёс и в обличье пса, Сын Пропасти следовал за ней повсюду, нося на груди гривну, украшенную лунными камнями в знак своего необычного происхождения. Жилось ему хорошо, да и кругом всегда был материал для изучения, даже несмотря на то, что Рала запретила убивать домашнюю живность. «Он не знал, почему слушался эту хрупкую девушку. Быть может, давали знать о себе воспоминания о Матери» Да-да. Люди и их архетипы-стереотипы. Дай ярлычок повесить. Рала – и всепоглощающая мгла. Один в один. Создатели фильма хорошо потрудились над музыкой: джентльмен в светлом костюме узнал в мелодии флейту, очень подходящую приключениям Сына и Ралы. Но беспечная жизнь невозможна точно так же, как невозможно играть на флейте без перерыва. «В семнадцатую весну со дня её рождения у Ралы появился жених, посватавшийся к ней из селения далеко за горами» Ороу протяжно вздохнул. Он никогда не понимал, почему люди способны сопереживать – и при этом быть совершенно равнодушными к чувствам и желаниям других. Рале не повезло родиться в то время, когда слёзы будущей невесты не воспринимались всерьёз, равно как и её мнение относительно предстоящего замужества. – Я не хочу! Не могу! – высказывала она своему псевдопсу, расхаживая взад-вперёд по хижине, – Это ловушка! Это как… как если бы ты остался на дне пропасти до конца своих дней! Сын навострил уши. «Конец дней» был для него понятием крайне эфемерным, но вот представить то, что он остался бы во тьме с Матерью, он был в состоянии. Только обломки и прощупывание раздробленных костей и разодранных шкур. И Ралу ждёт то же самое? Нет, он-то родился в таких условиях, без глаз, носа и прочего, а вот Рала наверняка тронется умом ещё почище Матери. – А я даже не знаю, как он выглядит, – горестно заключила девушка, садясь рядом и обнимая мощную звериную шею, – Только ты меня понимаешь. Что же мне делать? Сын Пропасти встал и направился к двери. – Куда это ты? Эй? Не видела – значит, увидит. Для него такой трюк вообще ничего не стоит. «Он выбежал в ночь, не знавший усталости, намереваясь пересечь горы до рассвета» Да, вот тут они правы. Сын Пропасти успел добраться до деревни, где жил жених Ралы, в глухой предрассветный час, тёмный, как плоть его Матери. Мать ощущалась в каждом шаге: грозовое предчувствие, его личная сила истребления, его персональный хаос, неподвластный людям и их влиянию. Найти нужного юношу оказалось просто: перед его домом стояли подношения для выкупа. «Что завладело им? Что случилось в ту ночь без луны и звёзд? Остался ли он равнодушен, попросту скопировав облик юноши, или же убил его, мстя за свою подругу?» Юноша оглянулся, оторвавшись от мешочка с драгоценными камнями, и увидел в дверном проёме тихо подкравшегося пса. На этом моменте экран погас, и кадр сменился. Ороу присвистнул. А что, неплохо обыграно. – Рала… Рала. Рала? Когда девушка проснулась, над ней стоял незнакомый юноша, повторявший её имя снова и снова. – Кто ты?! – она отпрянула, хватаясь за маленький ножичек из вулканического стекла, который носила в качестве оберега. – Это… он, Рала. «Она заглянула в чёрные, как смоль, глаза, и сразу же поняла, кто был перед ней» – Что… Что ты наделал? Что?.. О, нет, молчи, молчи. Я знаю, что ты можешь превращаться, не убивая. Вот… пусть я так и буду думать, хорошо? – в тишине ночи её шёпот казался необычайно громким. – Рала… Я, кажется, не могу… обратно, – едва ли не проскулил Сын Пропасти, протягивая к ней беспомощные руки. «Рала вполне могла себе представить, что будет ждать их, когда поселение проснётся. Было убийство или нет – неважно. Люди не примут божество, потерявшее силу в человеческом обличье» Неужели они это всерьёз? Слишком мало экзотики? Пёс всех устраивал, а человек это уже мелковато? Так, нечего портить себе финал. – Я – мясо. Предмет для обмена. Разменная монета, – медленно произнесла девушка, обхватив знакомую и одновременно незнакомую голову тонкими пальцами, – Я не хочу такой жизни. Я хочу жить с тобой и путешествовать. Ты – моя судьба, тот, кого я назвала Ороу – «истина». – Я вечен, пока жива тьма. А ты умрёшь. Не, не столь это было цветисто. Просто буркнул «умрёшь», будто гавкнул. С непривычки. – Раз так, – она раскрыла объятья, – Тогда сделай меня частью себя, чтобы мы вечно путешествовали вместе! Всё моё тело – моя плоть, кровь и кости – твоё! «Именно так Сын Пропасти, зверь без обличья, получивший имя Ороу, ушёл от людей, забрав в своём теле ту, что пожелала разделить его путь. Как знать, быть может, они до сих пор бродят по этому миру вместе» Джентльмен в светлом костюме не сдвинулся с места до тех пор, пока не пробежали дорожки титров. Затем встал, и, пройдя к автомату, заказал изготовление открытки. Уход его зафиксировала лишь одинокая камера возле входа, впрочем, не уловившая ничего необычного. Этим же вечером, запершись в гостиничном номере, джентльмен в светлом костюме приготовил лёгкий, но сытный ужин. Добавил местных фруктов, откупорил бутылку вина, и, наполнив бокал, отнёс свои подношения на столик на балконе: Рала всегда любила смотреть на закаты. Сев в плетёное кресло, он едва не хлопнул себя по лбу. Письмо, конечно же. Вот старый дурень. Хорошенькое дело бы вышло, забудь он его во внутреннем кармане пиджака. Мужчина метнулся к вешалке, забрал конверт и положил его на стол, на всякий случай заткнув краешек под поднос. Подпоясался чуть туже: банный халат был достаточно просторным. Но что есть. А теперь – спать… … Она проснулась, сидя в плетёном кресле, как раз в тот момент, когда солнечный диск принялся неловко топтаться у горизонта. Улыбнулась. Какой просторный халат. Рала затянула пояс, смахнув за оголившееся плечо длинные серебристые пряди волос. Вино. Халтурщик, как забудет про их годовщину – так пару месяцев наполняет бокал чисто на всякий случай. Вкусно пахнет, и место красивое, но сначала… Рала ловко вскрыла конверт ножичком для бумаг, увенчанной пёсьей головой. Да, пёсья головушка снова поскрипела. Где можно, там перечёркнуто, рисовал периодически, скакал с темы на тему… Женщина улыбнулась. Годы идут – а он всё такой же: напортачит и оставит, авось пронесёт. И ведь проносит же, каждый раз, когда Ороу пишет «любимая»… Но что это? Нащупав в конверте более плотный лист. Рала бережно вытащила его самыми кончиками пальцев. Какой-то кадр. Классическая анимация. Девушка, сидящая на корточках, протягивает руку чему-то, слегка похожему на пса. Бледно-голубые глаза вцепились в заголовок: «Сын Пропасти». Невероятно! Вот уж правда сюрприз! Она и не подозревала, что их историю сохранили. Но это открытка, сувенир. Подписал ли её Ороу? Рала перевернула кусок картона, медленно вглядываясь в единственную строчку. «Это того стоило? –О.» Женщина не смогла сдержать улыбку. Неужели он всё ещё клянёт себя за то судьбоносное утро? За их побег в никуда, за слившиеся тела, за экстаз единения, такой сладкий, что казалось, они сведут с ума мозг – один на двоих? За опыт существования, не снившийся ни одному человеку? За поистине нерушимый союз, в котором тот, кто тебе дорог, будет жить, пока жив ты, и караулить твоё тело, пока ты спишь? Рала обхватила руками свою – и в то же время его голову: – Я должна была назвать тебя «Олух», а не «Ороу», дорогой. Второе сознание сонно заворочалось где-то в рептильем мозге. – Спи-спи, длинный был день, – Рала убрала письмо в конверт и поужинала с большим аппетитом. Снова взглянула на открытку и взяла ручку. Подумала, что противоречит сама себе, но ведь ночью так и так многого не напишешь. Пусть уж извинит её за лаконичность – а она, Рала, сможет вложить максимум смысла в минимум слов. Тонкая рука, увитая ручейками вен, опустилась на матовый бок картона. «Конечно же. Люблю тебя, дорогой. –Р.»